"Интересный мужик, вроде бы нормальный. Но отдавать ему документы стремно. А ну как он их, по простоте душевной, не в те руки отдаст. И как фамилия-то этого испытателя? Может я его хоть по фамилии вспомню".
— Простите, я при нашем знакомстве забыл узнать вашу фамилию.
— Так, Шияновы мы.
"Нет, не помню я такого. Подвел меня склероз, или вовсе никогда о таком не слышала. Придется нам все по другому это дело делать".
— Очень приятно, Георгий Михайлович. И извините меня, кроме вот этой папки по пилотажному комплексу и сложным посадкам, остальные документы по двигателю я вам оставить не смогу. Секретность, она на то и секретность. Скажите, а вы записку-то Громову передать сможете?
Павла покачиваясь и обхватив голову руками, сидела на кровати в своем номере. Роденовский мыслитель, глядя на нее в этот момент, был бы просто раздавлен осознанием никчемности собственных раздумий по сравнению с открывшейся ему сценой интеллектуальной трагедии.
"Хрен чего… Э-э-э… у нас… у нас выхо-о-одит
Вот… Гхм… да вот такие пирогиииии!
Словно… словно леееешииий в …в чаще во-одит
Ты мне… Гм… ты мне… Эээгхммм, тьфу ты… ты мне, дятел, помоги-и-ии".
Павла потерла усталые глаза, и продолжила свои тягостные раздумья. Плавно переключившись с воспевания тяжести мыслей о нерешаемых задачах, к уже более управляемым мыслям о собственном моральном облике, и чистоте самосознания.
"Какой еще тебе леший? Совсем уже в мистику ударилась, старая ренегатка! Давно партийных взысканий не получала? Гм. Правда сейчас я комсомолка. Да и не старая. И какой еще тебе тут "дятел"? Вот щас из-за твоих метаний какой-нибудь "дятел" до кучи еще стуканет куда надо. О странном интересе к заезжим товарищам, имеющим прямой доступ к сверхсекретной технике. Со стороны непонятно как тут оказавшегося, отпускного старшего лейтенанта. Вот тогда будут тебе "пироги". Ну и хрен с ним, с "дятлом", если наша "тюльпановая клумба" под горох пойдет! Хм. Может тогда не "дятел", а "заяц" какой? А? "Ты мне заяц помоги". Какой тебе на хрен заяц! Совсем уже мозги грязью пролечила?! Все Павлуша…".
В этот момент дверь в комнату резко распахнулась. На пороге стоял Петровский, держа под мышкой какие-то бумаги. Взглядом Бонапарта полковник медленно смерил вскочившую с кровати фигуру убитого горем подчиненного. Потом тот же геройский взгляд столь же медленно прошелся по комнате, остановившись на прикроватной тумбочке. И тут, бумаги резво выскочив из-под мышки начальства с резким хлопком приземлились на крышу тумбочки. И вот после этого спокойствие и важность стремительно слетели с расплывшегося в счастливой улыбке мужественного лица.
— Ну все! Пляши, Колун! Сколько я из-за тебя, засранца, седых волос сегодня нажил? Столько у тебя щетины на нахальной саратовской морде еще не растет! Все ж защитил я перед местным командованием эту твою бредятину. Вот оно письмо-то официальное! Аж в пяти экземплярах написано было. Два сегодня уйдут в штабы округов, а там уже с НКВД сами разберутся. Один остался тут, в штабе полка НИИ ВВС. А еще два отправляются десантуре. Одно в их штаб в Москву курьером. А вот этот экземпляр ты, голубь, завтра вместе со своими наработками своему майору и отдашь. Да заодно по согласованному с командованием решению, будешь с ними три дня учебные планы для ВВС составлять. Вот так-то вот! Все что смог, я для тебя, мучителя, сделал! Доволен?!!! Ну а ты теперь, Павка мне по гроб жизни обязан будешь. Эх и замучаешься ты, змий, со мной расплачиваться…
— Спасибо тебе большое, Иваныч. Только крепостное право вместе с рабством поди уже почти век, как отменили.
— Пошути, пошути у меня, "должничок". Хм. Отменили? Ничего, я его в нашем полку временно и персонально обратно введу. Чтоб всяким там шибко умным старлеям неповадно было поперек командования всюду свой нахальный нос совать.
— Иваныч, а ты когда назад в Житомир-то теперь?
— Да вот завтра уже для нашего полка материалы получу, и… в общем, в понедельник я этим постылым Сакам крыльями-то и покачаю. Ну а тебе, на вот! Держи командировку на три дня. С завтрашнего, то есть, судя по часам, уже с сегодняшнего числа. Чтобы ты со своими новыми знакомыми до конца дело довел. Съездишь к десантникам, разберешься там с ними и... и я не понял, Колун! Ты чего сегодня такой смурной, а? Ты что ли не рад, Паша?
— Иваныч…, да тут такое дело, даже не знаю, как и сказать тебе… Ты мог бы чуть-чуть изменить сроки командировки?
— Ой, Паша! Не нравится мне такое начало. Ну-ка живо говори, чего у тебя опять случилось?!
— Не могу я, Иваныч, пока из Саков уехать. Дело-то не доделано. Эх!
— Четко… внятно… по пунктам, доложи командиру, в чем там у тебя "дело"?
— Помнишь, ты за меня договорился о полете на УТ-2? В общем, снова прости меня, Иваныч…
— Что?! Ты что мне тут, гаденыш, еще и самолет разбил?! Ах ты!
"Ой! Его ж сейчас удар хватит. Надо ему как-то уж помягче рассказать".
— Да нет, Иваныыыч! Цел самолет! И инструктор даже не помялся. Хороший кстати парень, этот Борис Глинка. Если снова про меня договориться сможешь, то только с ним хочу летать. Просто…
