Избранное полностью

— Сестрица, — одергивает ее падре Маркес.

Она тут же прекращает смеяться, и мы, все трое, глядя друг на друга, молчим. Я-то ведь и не знал, не знал, что все было на виду у всей деревни. Позже я Агеду спросил:

— Зачем ты так поступила?

Она ничего не ответила, даже глаз не подняла, а только покачивалась. Она могла часами, сидя на скамье и держа руки на коленях, покачиваться: вперед-назад, вперед-назад.

— А отец ее что? — допытывался падре Маркес.

Когда я приехал в деревню, я думал о женитьбе. Приехал поздно, в местной школе вакансий не было. До приезда сюда я учительствовал в одной отдаленной деревне и смог оставить школу и переехать, когда начались летние каникулы. Позже все образовалось: я получил место в школе, и хорошо, что получил, потому что спустя какое-то время — года три? — Норма стала вдовой. Тогда я сказал себе: Агеда красива. Сказал, словно в оправдание своих намерений, они были ясными и не требующими никакого оправдания. Агеда жила за кладбищем, отец ее когда-то жил в Бразилии, а когда вернулся в Португалию, то женился. Детей было двое: Агеда и ее умственно отсталый брат, умерший в Африке. Когда я решил на ней жениться, она уже была не первой молодости — лет тридцати? — но вполне свеженькая. Белолицая, стройная и подвижная, как гранатовое деревце или как плод гранатового деревца, — что я хочу этим сказать? Летом она носила светлые платья, а я воображал ее обнаженной, во власти солнечных лучей, на вершине горы. Зимой ее лицо розовело, становилось налитым, как яблоко и мне очень хотелось ощутить ее теплое, гладкое тело… Случалось так, что я не видел ее несколько дней кряду. Да, несколько дней подряд. Тогда меня тянуло к ее дому. Она сидела перед окном, облокотившись на подоконник, свесив вниз белые, как лилии, кисти рук. Я говорил:

— Добрый вечер.

Тогда она меня замечала. У нее были светло-серые глаза и неотступный, ждущий и тоскливый взгляд, как у собаки. В этой тоске — что это была за тоска? — ты пребывала и тогда, когда пришла в мой дом. Тоска сквозила и в твоих словах. Тоска, страх и странный гнев. Теперь ты умолкла навеки. На твоей могиле лежит снег. Спи. Но память моя еще хранит твой страшный крик, который — вот только когда? — донесся до меня из твоего окна. И твое последнее слово, прерванное предсмертным проклятьем. В покинутой всеми деревне мы были одни. Ветер, какой же ветер! Мне трудно писать. Ветер подхватывает и носит собачий вой. А может, это не вой, а стон ветра? Стонет сама земля.

— Этот инженер Баррето, — говорит мне падре, — взывает к моей справедливости. Ничего не скажешь, жизнь в деревне, конечно, стала лучше. Только все, и хорошее, и плохое, быстро кончилось.

Дочь налогового инспектора забеременела. А что, если забеременеет Агеда? Во всем виноват ее отец — он ведь был против меня. Я простой учитель начальной школы с месячным заработком в один конто[22], и Агеде со мной уготовано жить и умереть здесь, в деревне. Я пытался ходить по разным коллежам, предлагал свои услуги, старался устроиться где-то по ту сторону гор. Норма мои намерения одобряла, одобряла больше, чем ее муж Антонио. Жизнь с ними двоими была нелегкой. Конечно, я вносил свою долю, давал на расходы. Но этого было мало: в подобном совместном проживании должно быть обусловлено все, целиком — до капли вдыхаемого воздуха и сантиметра занимаемого пространства, которое всегда оказывается занятым больше, чем предусмотрено. Мне было трудно. Между Нормой и Антонио случались ссоры, в которые я не должен был вмешиваться, как не смел иметь собственное мнение: кто из них прав, а кто виноват. А уж если вмешивался, то вынужден был брать сторону Антонио, что являлось, с точки зрения сестры, своеобразной формой учтивости. Ведь даже простой факт моего присутствия уже был излишним. Иногда у меня создавалось впечатление, что Норма отказывала мне в праве любоваться горой в зимние снежные дни и закатом — в летние. Выходило так, что я вроде бы ворую то, что принадлежало ей. Норма очень изменилась после замужества. Особенно после того, как родился сын. Я еще расскажу об этом.

— Все, и хорошее и плохое, быстро кончилось, — прошептал еще падре Маркес. — А господь бог ни о чем так и не проведал.

Спускаются сумерки. Прилетающий с широких просторов ветер срывает листья с виноградной лозы. Лаура сидит неподвижно, она чуть подалась вперед, голова опущена, глаза всматриваются в себя самое, в свое безумие. В каменном желобе шепчет ручей. Быстро ли кончилось? Быстро кончилось. Мне бы следовало жениться раньше, но отец Агеды не горел желанием увидеть меня зятем и все время откладывал свадьбу. А вот куда смотрела Агеда? Как оказалось, видела кого-то и что-то, кроме меня, отца и горы.

— Я не стану его огорчать, — говорила она. — Вот если бы он не противился, тогда…