Потом как-то утром его нашли мертвым. Он лежал в своей кроватке с сеткой, в уголках рта была пена — хватит ли мне дров на завтра? О, Норма, Норма. Серьезная, похолодевшая Норма. Сколько еще можно дать объяснений! Ни кровинки в лице. Ярость твоя онемела, и навсегда. Может быть, с тех пор ты и не говорила больше со мной. А со своим сыном? Как тяжела жизнь!
И вот однажды Агеда, конечно, потому, что уже была немолода, согласилась выйти за меня замуж. Споспешествовала тому Виейра, святая Виейра — старая святоша — может, потому мы и прозвали ее святой? Как-то вечером, выходя с кладбища, Виейра поймала меня, когда я проходил мимо. Она была высокая, всегда в черном, всегда у ворот кладбища и с лейкой в руке. Подошла ко мне размеренным широким шагом и остановилась. Прямая, огромная, похожая на привидение, которое вдруг широко мне улыбнулось большим, беззубым ртом — было лето? Пожалуй, май.
— Вечер добрый, — сказала она.
— Добрый вечер.
Поставила лейку, подняла вверх указующий перст, упавший вниз рукав обнажил ее руку.
— Сеньор учитель… Это путь вашего спасения. На земле и на небесах.
Я решил, что Виейра зло шутит — ну и ну! — и пошел дальше. Но вскоре, услышав сзади осторожные, но быстрые шаги, обернулся и увидел святую Виейру, она опять все с той же лейкой была передо мной:
— На земле и на небесах!
Обескураженный, я пожал плечами:
— Без божьей помощи?
— «Ты приложи руку, я приложу божью науку».
Она прямо и решительно — решительность я прочел в ее широко раскрытых глазах — смотрела на меня. И тогда я прошептал:
— Я дал бы вам пятьдесят эскудо…
Святая Виейра схватила лейку и, повернувшись ко мне спиной, пошла прочь. Я смотрел вслед ее черной, огромной фигуре, маячившей на фоне горизонта и двух высящихся вершин. И все же, прежде чем завернуть за угол, она оглянулась и сказала своим обычным грубым голосом:
— Многовато — столько-то.
И Агеда дала мне знать, что согласна. Когда? Когда это было? И снова накатывает на меня волна времени. Но ведь времени у тебя нет, только застывшее сегодня. А может, есть еще завтра — у тебя или у кого-нибудь другого вместо тебя или ради тебя? Слушай: земля возродится. Однако, когда мы увидели друг друга в первый раз, мы даже словом не обмолвились: каждый был переполнен нашей общей тайной. Агеда шла по деревне, навстречу вечернему ветру. Голова высоко поднята, глаза полузакрыты, волосы развеваются на ветру. Легкое платье обтекает тело. Она скользнула по мне быстрым, тоскливым и отчужденным взглядом — в нем словно содрогнулось что-то. Без сомнения, она решила свою судьбу, не связывая с моей, а впрочем, может, допуская и меня в свои мечты о будущей жизни. Но о чем это я? Спи. Во веки веков. Фиговое дерево стережет твой сон. Возможно, то, что мы ищем, — всего лишь образ?.. Эма говорила:
— Истина — это то, что обычно ищут.
Однажды, спустя годы, я нашел фотографию Агеды. Мы сидели в столовой и сумерничали. Фотография была сделана, когда Агеда еще была молодой. Молодой? Тех времен, когда я в нее влюбился? Нежность, ярость, звериная сила, в зубах, ногтях, во всем моем теле. Кто ты был? Какое имел ко всему этому отношение? Всего лишь неясный образ напрасной силы. Я поднял Агеду на руки, она, оскорбленная, посмотрела на меня с изумлением, даже с презрением, и взял ее силой, да, силой. Заплакав, она отвернулась — худенькая, постаревшая. Но будь у меня для тебя хоть слово, одно слово! Откуда ему взяться? Спускается глухая ночь. Мне необходимо пойти в поселок. Пусть выйдет солнце, хлынет долгий, застилающий горизонт ливень. Снег еще поблескивает, и в моем молчаливом, пугающем взгляде сквозит вопрос.
Первую встречу устроила нам святая Виейра. Это был воскресный ветреный майский вечер — а может, было лето? Месяц богоматери? Сердца Христова? Агеда пришла в церковь, чтобы украсить цветами алтарь или обучать катехизису детей? Святая Виейра приняла ее в свое святошеское царство, но согласилась, и без сопротивления, на ее замужество. В церковь ведет каменная лестница, прямо напротив бежит ручей, он бежит из двора падре Маркеса, а начало берет с гор и орошает раскинувшиеся на склоне горы усадьбы. В тенистых рощах и цветущих фруктовых садах поют птицы. Поют серебристо, заливисто, утверждая радость бытия. Земля трепещет — о боже, как поразительно прекрасна жизнь! Терпкий, волнующий аромат вечной юности, которым напоен воздух, возбуждает меня. Им полнится все вокруг, он исходит от молодых сосенок, исходит, тягуче густой, от цветущего в горах дрока, вкруг которого стоит навевающий сны пчелиный гуд. От земли, как от юного тела, пахнет девственностью, радость светла и нежна, как взгляд. Если бы я понял тебя наконец, таинственное знамение некой безмятежной истины, непрестанно и сполна обновляющейся, если бы понял, глядя со стороны, что же все-таки вводит в заблуждение мои глаза. Вечер прекрасен. Когда я вхожу в комнату, Агеда уже сидит на своем стуле. Я пожимаю ей руку, она пугливо смотрит на меня.
— Добрый вечер.
