А причиной всему было то, что отец ее давно вдовел и у него было больное сердце — он мог умереть? Агеда считала, что наш брак убьет его. Ветер воет или все-таки собаки? Вой слышится на крыше дома, а снег прекратился. Но на небе ни одного просвета, с неба — ни капли дождя. Если холода еще постоят, то гора обледенеет и будет казаться хрустальной. Мог он умереть и без нашей помощи. Поначалу я этому верил. Жизнь придет в порядок после умиротворения усопшего, и исчезнут помехи. Но он не умирал. А тут еще появился этот тип — то ли инженер, то ли технический агент? — энергичный парень, по-своему красивый, с независимым, властным характером хозяина жизни. Чем он привлек Агеду? У него была машина, спортивная двухместная машина, но сзади все же мог уместиться еще один человек. Вот сзади и сидел отец Агеды. Однажды я видел его на церковной площади: поставив ногу на подножку или на бампер этой самой машины, он читал газету. Должно быть, Агеда была в церкви, и парень тоже? Такой парень с легкостью входил и выходил во все двери жизни. Иногда я думал, что отец Агеды относится ко мне неприязненно из-за того, что я «нерелигиозен». Агеда это подтвердила. Однако и отец ее редко ходил к мессе, если вообще ходил. Потом на двухместной спортивной машине парень стал возить Агеду с отцом за пределы деревни. Показывал ей места, о которых она мечтала? А отец, поставив ногу на бампер, читал газету?
Я один. Но кричать не могу — зачем? Иногда — правда, очень редко — крик поднимается из моей груди и, затрудняя дыхание, встает в горле. Тогда все окружающее отступает, становится мне странно чуждым. Но это случается редко и скоро проходит, все возвращается на свое место, как возвращается на место брошенный с земли в небо камень. И хорошо, потому что чувства сами по себе порочны — или нет? Народная мудрость гласит: «Брань да еда — не раз, а навсегда». Однако навсегда все: любовь, ненависть, плач, нежность, страх. И когда все это к нам приходит, то поддержкой нам служит не объект наших чувств, а само чувство. Потому что объект — это предлог, а чувство — наша собственная радость. Сами-то мы предлогом быть не можем — так ведь? Ах, какая разница! «Мысли» — это удары кулаком, в чуть более цивилизованной форме, а ты стар и одинок и кулаки в ход пустить не можешь, да и бесполезно. Открой глаза пошире и смотри. Сноси удары жизни и побеждай как можешь. Восстанови ее с самого начала, темную, размеренно текущую, подлинную. А если она — твоя выдумка, то забудь прежнюю и выдумай новую, плюй на ту, что тебе дали, — для чего она? Или останешься отравленным навсегда? В детские годы я из одного мартовского выводка выбрал себе цыпленка. Пометил его — это мой. А когда из цыпленка вырос петушок, привязал его веревочкой к оливковому дереву. Привязал потому, что петушок норовил убежать со двора, а соседи гоняли его со своих, бросая в него камни. И вот, когда мне показалось, что петушок (нет, это была курочка) уже понимал, что надо вести себя с осторожностью, я отвязал его. Но курочка привыкла отходить от дерева на расстояние, которое позволяла ей веревка, и теперь, когда веревки не было, она, как и прежде, бросалась вперед, но, дойдя до того места, где раньше вынуждена была останавливаться, останавливалась и оттягивала назад лапку, точно все еще была на веревке… Выйдет ли солнце? Облака медленно затягивают вершины гор, неторопливо и спокойно обходя высящиеся пики. Я вижу, как они исчезают в молочном тумане, а потом снова появляются такие же прямые и даже вроде становятся еще выше. Тишина нарастает, завладевает пустой Вселенной. Она мрачна, напоминает умиротворяющую тишину склепа, где похоронено эхо, — проглянет ли луч солнца? В вышине сквозь толстый слой облаков, точно жир, проступает светящееся пятно. Снег начинает искриться. Нетронутый, быстротающий, только я им и пользуюсь. Шелковистыми нитями разграничены предметы. Край, вершина, предел — разве не удивительные слова? Разве не ласкают они слух? Ласкают, звучат в памяти. Простирающееся перед глазами снежное безмолвие говорит о нетронутости, о чистом начале сущего. А я печатаю на нем свое — горячее, темное, звериное. Я вижу мертвых, которых пережил. Вижу, всматриваюсь в их сверлящий взгляд, он долог, сострадателен, печален. Я, как в картинной галерее, стою против каждого портрета и всматриваюсь то в одно, то в другое лицо — вдруг что-нибудь услышу? Нет, ничего. И вот откуда-то издалека до меня доносится, как смиренный знак чего-то, неизвестная мне музыка, веки мои вздрагивают. Музыка нежная, далекая и такая недозволенная. Она заполняет меня, обнимает, точно руки ребенка, мою шею. Нежность — это самое сложное чувство, и оно нас размягчает. Что же меня волнует? Иногда я думаю, что человек может подняться высоко-высоко, как дерево, но вот корни, корни остаются в земле. В земле, и навечно, корни наши — там, где наше детство, где наши умершие близкие.
