И все-таки вечерами я ходил у дверей ее дома, высматривал ее в окне за занавесками. Отец ее иногда возился в саду без пиджака — он ухаживал за розами. На одной из сосен висело круглое, со всех сторон дырявое гнездо горлиц. Но мне все время слышалось хлопанье их крыльев. Однажды, когда отец Агеды уехал в поселок, мы решили встретиться у стены в глубине сада. Договорились в одиннадцать часов, но я не вытерпел и уже в восемь вышел из дома и пошел на кладбище. Ворота кладбища были открыты — вошел ли я? Навещать мертвых — навещай своих мертвых. Звучит какой-то голос, раскатистым эхом вторит ему гора. Я слушаю эхо. Мертвые безропотны и спят. Инстинктивно я оборачиваюсь к горе: неопровержимое, как сама жизнь, показывается над двумя вершинами сияющее солнце. Агеда хотела, чтобы ее похоронили на кладбище. Однажды ночью она даже просила меня об этом — но как ее туда донести? Это ведь далеко. Она привыкла смотреть на одно и то же место кладбищенской стены и думала: «Оттуда я буду видеть окна своей комнаты». Ни дуновения, напряженная неподвижность — разве кто-нибудь может шевельнуться? Стою какое-то время у ворот кладбища и смотрю на небольшую огороженную территорию. В могилах, идущих друг за другом в строго определенном порядке, — кто? Эма мне рассказывала, что однажды в столице… Эма — «спиритуалистка», это так называется? В определенном порядке, безликие. Жизнь — это вспышка, сильнейшая из всех вспышек, а до и после нее нет ничего. К чему же тогда эта комедия? Но это не комедия: человек — существо серьезное, это точно. Маленькие могильные холмики с горшками сухих цветов или клумбами, за которыми ухаживают с нежностью руки тех, кто сюда приходит. Небытие, небытие. Ведь эта нежность к призракам — нежность к себе самому. Солнце сверкает, лето в разгаре. Вот они, мои могилы, — одна за другой, в строгом порядке захоронения, первая могила отца, а последняя — Нормы. В головах могил небольшие таблички, похожие на карточки бесполезной картотеки. На них стоят цифры и имена, к чему и к кому они имеют отношение? Среди радости утра, на полной молчания земле, последней свидетельнице сложнейшей, банальной и глупой истории, — я, один. Будь спокоен в это чудесное угро. Попирай землю, пока тебя не спросят:
— Что ты сделал с надеждой?
Некоторые карточки очень стары, они вставлены в шлифованный камень. «Мануэл Фриас, родился 8 июня 1830 года — умер 15 апреля 1870 года. Вечно пребудет в памяти жены и детей». Вечная память. Я улыбаюсь, я — по эту сторону, они этого не видят и не знают, а я, знаю ли я? Агеда уже ждет меня? Вот несколько холмиков, обнесенных каменными столбами с железной решеткой, и на одном из них нечто вроде мраморного обелиска. На лицевой стороне пространная надпись. Обелиск переходит в стену, на которой висят три стеклянных футляра, оправленных в заржавевший металл. Они для венков. Два уже без стекол, а третий с остатками выцветших венков. Есть ли какой-нибудь — может, глубокий — смысл во всем этом? Я не знаю. Таинственный, трагический смысл; заблуждение, тихая нежность и правда. Смысл человеческой жизни. Читаю длинную надпись: «Здесь лежит Кларинья Мендес. Родилась в 1877 году, умерла в 1880 году. Вечно пребудет в памяти родителей, теток, бабушек и дедушек. Скорбеть по нашему ангелу мы будем до конца своих дней». Кто она была? Сегодня этот «ангел» был бы выжившей из ума старухой. А может, просто усопшей? Как долго длится «вечная скорбь»? Ушедшие, исчезнувшие, развеянные налетевшим ветром… я среди солнечного дня раздумываю над всем, что вижу. За могилой еще кто-то ухаживает? Кто-то слышит оттуда скорбный или властный голос? Все еще слышит? Человеческая жизнь — истина, как и все, что ее наполняет. В том ее совершенство. Но я не знаю — где и как познается истина? Некоторые памятники с фотографиями, лица мне знакомы. На какое-то мгновение они оживают, я вижу их на дорогах деревни, они затевали свары, интриги, вызывали и испытывали ненависть друг к другу, водили дружбу. Теперь спят. Все должно иметь какой-то смысл. Лучи солнца падают почти отвесно, они давят на землю, усугубляют тишину. В лучах поблескивает листва оливковых деревьев, на склонах гор стоят сумрачные сосновые рощи, а в вышине светится свежепобеленная часовня святого Силвестра. Земля продолжает существовать.
Как-то, когда Эма была в гостях у Ванды, я сказал ей обо всем этом — но с какой целью? Думаю, цели по обыкновению не было, пришлось к слову, и все. Эма была женщиной необычной. И красивой: стройной, живой, недоступной, с длинными белокурыми волосами, распущенными по плечам. Пребывая в «эротическом кризисе», я, по-моему, даже любил ее. Но она сразила меня своими словами.
— Все должно иметь какой-то смысл, — сказал я.
И тогда Эма рассказала. Но что?
