— Но какая установка? Речь может идти только об установке в общенациональном масштабе, — говорил мне субъект с усиками.
— Но как бы то ни было, начинать надо, как бы то ни было.
— Простите, сеньор учитель, но я считаю, что лучше…
…да, да, не только поэтому, но и потому, что однажды вечером, когда я получил известие о нашей полной победе, исключая, конечно, беременность дочери налогового инспектора, что действительно было частным делом — да и кто был отец? и как это узнать? И совершенно излишне включать это в вопросы общего порядка, — так вот, когда я получил известие о нашем полном триумфе, я пошел к субъекту с усиками — как же тебя зовут-то? — который жил на узкой Нижней улице, рядом с домом Аны Бело, матери Афонсо и Андре Бело — моих одноклассников — и еще сумасшедшего Мануэлзиньо, и вот я пошел туда — он жил один, столовался у соседки, — постучал, еще, еще постучал.
— Кто здесь?
спросили меня не из-за двери, в которую я стучался, а сверху, из двери, выходящей на балкон.
— Сеньор Мигел здесь больше не живет…
…сказали и тут же резко хлопнули дверью. От неожиданного ответа я замер на месте с поднятой вверх рукой. Потом осторожно стал спускаться по темной лестнице.
— А где он живет? — успел я крикнуть в тот самый момент, когда дверь захлопнулась, правда уже не надеясь получить ответ, но, выходя, услышал:
— Он уехал совсем.
Лежащая среди снежного безмолвия деревня полнится шумом. От неожиданности я вздрагиваю — это было вчера. Распахиваю окна и тут же слепну от яркого, сверкающего снега. В хрустальном воздухе шум нарастает, усиливается, потом стынет, цепенеет и, наконец, умирает. Шум, похожий на рокот автомобильного мотора. Ярким солнечным утром мой слух ловит даже шепот нежного ветра. Но сейчас все стихло, я ничего не слышу. Уж не начинаются ли слуховые галлюцинации? Выхожу на улицу, смотрю во все стороны — ничего, только погруженная в свои думы пустая деревня с печально смотрящими на мир окнами. У меня во дворе поет петух. Это мой петух, один-единственный на всю деревню. Его резкий громкий крик несется вверх, к солнцу. Вверху, сбившись с пути, он раскалывается и, ударяясь о гору, ждет ответа. Какое-то мгновение жду и я, бессмысленно жду, что ему ответит другой петух. Однако даже мой петух не вторит сам себе. Он одинок и чужд всему, как чужд всему снег, режущий глаза белизной. Глаза деревенских окон всматриваются, а я вслушиваюсь в тишину. И вдруг неожиданно для себя кричу, кричу громко, бросая вызов горизонту:
— Э-э-эй!..
И, потрясенный своим криком, объятый ужасом, замираю. Нет, я не звал никого, кричал от избытка чувств, от отчаяния. Сколько же времени я ни с кем не разговаривал? Слова — это чудо, говорила Эма, колебание воздуха, но в них живет душа. В таком случае
Вот почему я так осторожно беседую сам с собой. Это нелегкий опыт. Ведь кто-то передо мной возникает, и этот кто-то остается невидимым. Это все равно что, не будучи богом, создать человека или создать бога. Днем, правда, все выглядит несколько иначе: помогает солнце. Однако сейчас мой крик могущественнее, чем солнце. Какая же силища — человек! Почему же одного тебя земле недостаточно? Ты больше, чем гора, чем снежная пустыня, ты, который к тому же удостоверился в восприимчивости своих ушей, в звучащем на расстоянии эхе.
Неожиданно, когда последнее эхо моего крика умерло, я кричу снова, и очень громко:
— Э-э-эй!..
Повремени: ведь это не ты кричал. Земля создается снова, по мановению руки бога, этот бог — ты. От избытка чувств я радуюсь, подобно человеку, который вздыхает, закрыв глаза. Иду по белеющей, покрытой снегом дороге, дохожу до берега реки и снова кричу, но не так, как тот, кто вопрошает или ищет кого-то, а как тот, кто ответствует и находит. И тут кто-то зовет меня:
— Кто здесь?
