И вот в деревне появилась ты — кажется, это случилось в сентябре? Технически оснащенная и готовая к переменам деревня ждала тебя. Ждал тебя и я, готовый сгореть в твоем огне. Кожа у тебя была смуглая (ты возвращалась с пляжа?), а глаза, глаза дьявольские, черные, блестящие. Невысокая, энергичная, с упругим, налитым силой телом. Такой ты стоишь в моих глазах до сих пор. На тебе облегающие шелковые брюки, черные, в желтую полоску, полоски повторяют изгибы тела. Дом уже готов для тебя. Он стоит на краю деревни около площади, где горная цепь резко спускается вниз к широкой долине. От стоящей рядом горы тянется роща, она выходит на «перешеек» и огибает высокую коническую вершину. Оттуда сверху видно кладбище, а чуть дальше — дом Агеды. Твой дом — новый, с большой застекленной гостиной в правом крыле. Планировку дома твой муж, Луис Баррето, обсуждал со мной: солнце освещает только одну сторону гостиной. Это самая тихая и самая открытая горизонту часть дома. Мы сидим в роще, ты куришь, у тебя ногти покрыты кроваво-красным лаком, кисти рук подвижны, запястья хрупки — когда это было, в сентябре? В еще пышущее жаром, но уже почти осеннее небо взметнулись верхушки сосен. Баррето сказал мне о твоем приезде, когда я был в Крузейро — это другой конец деревни, за домом падре Маркеса. Оттуда виден изрытый штольнями склон горы, и около них очень похожие на муравейники горы светлого песка. Грохот машин оглушает меня. Баррето возник из-за бараков, из-за сепаратора, худой, держащийся прямо и сухо, одетый с иголочки. Мне показалось, он меня не заметил, но он вдруг повернулся и пошел ко мне. Остановился напротив и какое-то время стоял молча. Зачесанные с затылка на лоб волосы шевелил налетевший ветер, приоткрывая лысину.
— Послезавтра, — сказал он.
И тут же описал весь путь твоего следования, поговорил о делах, выслушал мое мнение о доме. Как всегда сухо, соблюдая дистанцию. Последующие дни я его не видел. А может, он, проходя мимо, со мной не заговаривал. Однако я знал, что он не упускал возможности хоть что-нибудь узнать обо мне — прислушивался к разговорам или сам расспрашивал. А бывало, и навещал меня. Входил, садился, соглашался выпить. Потом вдруг принимался задавать какие-то странные вопросы. Например: кому пришло в голову присвоить человеку право казнить и миловать? Мы обменивались неожиданно пришедшими в голову и не всегда требующими ответа фразами, он то и дело моргал, пристально глядя на меня, а я изрекал что-то вроде:
— Человеческие отношения должны быть упорядочены, узаконены.
Баррето в своих рассуждениях шел дальше: а кто это сделает? Или — что может означать слово «мораль»? Так мы беседовали, в наших беседах касались основных понятий, убеждений и даже бога, но поверхностно, походя. Баррето заканчивал беседу словами:
— Вы весьма умны.
И я не считал, что это плохо. Он даже мне улыбался. Удивительно белые были у него зубы. Не вынимая из уха кнопку слухового аппарата, он говорил:
— Послезавтра у нас среда. В субботу мы ждем вас к ужину. Ванда изумительная женщина, да…
…изумительная. Он восхвалял тебя, но холодно, беспристрастно. И добавлял:
— Но вот не везет с любовниками.
В субботу я пришел к ним. Там уже были падре Маркес, Аристидес, Вердиал и Агеда. Нет, путаю: там никого не было, дом был пуст. Слышен был шум ветра, который гулял по лесу и горным пещерам. На столиках в гостиной стояли аперитивы. Я стучу в дверь, дверь открывается, я вхожу и сажусь. Рассеянный косой свет дробится на гранях рюмок, играет на поблескивавшей поверхности стекла. Сидя в углу, падре Маркес подносит к губам рюмку, с трудом пытаясь удержать ее в толстых пальцах: у рюмки ножка тонкая-тонкая. Пригубив вино, Маркес спрашивает:
— Что происходит с Агедой?
Забеременела? Я зарабатываю около тысячи в месяц, хлопочу, словно наседка. Еще в детстве завел я петушка, а он оказался курицей.
— Я не хочу читать тебе мораль, — сказал падре Маркес мне лично, — но, по-твоему, хорошо, что вы с Вандой занимаетесь непристойностями в сосняке?
Тогда я ему ответил:
— Все на земле принадлежит богу, и плоть человеческая тоже.
— О, Эма просто сумасшедшая, — добавляет он.
Вердиал смотрит на меня с презрением. Когда говорит, никогда не садится. И очень редко обращается к кому-либо, кроме Баррето. Иногда к Ванде. И неизменно, склонив голову в ее сторону, повторяет: «моя сеньора». Вердиал побывал в Бразилии и привез оттуда свою собственную значительность, которой ему не исчерпать до конца дней. Агеда никогда сюда не приходит, никогда — почему ты сюда не приходишь? Я ведь тебя не виню… А ты винишь меня:
— Ты находишь приличным развратничать с Вандой там, в сосняке?
