Не двигается. Помнит мои пинки. Только смотрит на меня — смотрит с бесконечной скорбью. Ты, пес, мне не веришь, ни мне, ни моим намерениям, ни в отношении тебя, ни в отношении твоей жизни. Вот так, глядя друг на друга, мы многое должны решить. Должны решить, прежде чем придет ночь. Я иду на кухню, ищу там остатки еды. Вот обглоданная кость, немного бульона, корки хлеба. Все это я складываю в плошку. Открываю дверь — из каких я миров? — морозный воздух освежает мое лицо. Он чист и прозрачен. Это воздух истоков жизни. Какое-то время я стою на пороге дома с плошкой в руке, меня бьет как в лихорадке. Где я? В руке у меня плошка с остатками пищи. Я молча держу ее. Вокруг лежит снег и дует холодный ветер. Он дует со времен, когда на земле еще жизни не было, дует с того момента, когда понятие времени просто не существовало.
Вдруг я замечаю, что пес исчез. Я зову его громко, как помешанный:
— Медор!
Наконец он отвечает, вой доносится издалека. Я подхожу к воротам и снова зову. Кричу в ту сторону, откуда слышу вой, потом мы обнаруживаем друг друга. Я показываю ему плошку с едой, он колеблется. Я хочу, чтобы он вошел во двор, туда, где он меня обвинял. Пес идет за мной, но то и дело останавливается, обдумывает каждый шаг. Быстро темнеет — как скоро идет время? Мои нервы сдают. Передо мной возникает образ конца, безмолвия — где? На фоне потемневшего неба дрожат белые, одиноко торчащие вершины высящихся гор. И в тот миг, когда я смотрю на них, предо мною с головокружительной быстротой проходят тысячелетия их существования. Они вобрали в себя все — все прошедшее и все будущее, они вне последовательно текущих дней, вне жизни. Медор идет за мной. Задерживается у ворот, но все же входит во двор. Я глажу его с отвращением, он вопросительно смотрит на меня. Почему ты упорствуешь в прошлом, пес? Прошлое мертво: мертвы жившие здесь люди и собаки, которых люди любили. И боги, которые их знали. Будут ли еще когда-нибудь собаки на этой земле? Возможно, будут, если окажутся нужны. Они умеют прощать, а человек так злопамятен. Человеческая рука сеет грех. И вдруг, опомнившись, я принимаю разумное решение. Это случается редко. Я сую руку в карман, вытаскиваю веревку, с которой хожу за дровами, и повязываю ее на шее пса. Пес не хочет этого видеть, он отворачивается. Другой конец веревки я привязываю к оливковому дереву. Ведь если я дам ему поесть, он будет питать новые надежды. И тут же скроется. Я медленно спускаюсь в подвал. Там темно — есть ли у меня спички? Чиркаю, кругом паутина. В углу на гвозде висит ружье. Это ружье моего отца — он умер в одночасье, вернувшись с охоты, умер от внезапной резкой боли, причину которой тут же установил врач. Этим ружьем после смерти отца я пользовался дважды. Пытаюсь снять его, спотыкаюсь о железную сетку, бочарный обод, мотыгу и лопату. И вдруг соображаю: мотыга и лопата. Вот они. Выношу все во двор и, когда начинают спускаться сумерки, заряжаю двумя пулями ружье. Эти две пули я хранил про запас, на случай нападения волков. Заряжаю, и легкий щелчок курка утверждает меня в моем решении. Привязанный к оливковому дереву Медор смотрит на меня. Я ставлю перед его мордой плошку и отхожу на несколько метров:
— Ешь!
Он колеблется, явно не понимая, что я собираюсь делать, беря его на прицел.
— Ешь, дурак! — кричу я ему как сумасшедший.
Он пугается окрика и отскакивает в сторону. Тогда я прихожу в волнение, нет, не от жалости к нему — кого из нас надо жалеть?
— Ешь, Медор! — повторяю я с нежностью.
Ешь, в надежде поддержать жизнь. Мы с тобой вне времени и вне мира, на том отрезке пути, который открывает возможность все начать сначала. Нас не видит никто, все в нас несогласованно и необоснованно. И то, что между нами здесь происходит, законом не предусмотрено, все решает знак свыше. Это абсолютный и бессодержательный акт — акт жизни. Медор все еще вопросительно смотрит на меня. Смотрит исподлобья в оцепенении. В этот момент в его взгляде — все прошлое и будущее. Я жду, когда он начнет есть, и опускаю ружье. Мир ждет со мной вместе.
— Ешь, Медор!
Он подходит к плошке. В плошку течет голодная слюна. Я тихо поднимаю ружье. Прицеливаюсь — точная прямая линия связывает меня и его. Мушка направлена в центр черепа. Я не вижу конца его морды, она черная, но вижу два пристально смотрящих в плошку глаза, они тоже черные. Вдруг Медор снова поднимает морду — что-то хочет понять? Мы оба бросаем друг другу вызов. Кто победит? Ты — пес, со своей ненужной памятью и явным несчастьем, или я с обретенной, новой для меня, божественной силой? Ах, если бы ты знал, как трудно все начать сначала? Если бы ты знал, как соблазнительно и просто дать тебе, пес, ружье и сказать:
— Стреляй, Медор!
Но я в своем уме. Случай благоприятен для меня. Право стрелять за мной. Я не выбирал его, не оспаривал: это право сильного. Ты гниешь. И твое гниющее тело носят, точно на алтаре, твои четыре лапы. Но я убиваю тебя не из жалости и не ради справедливости. Жизнь больше того и другого, ее не назовешь справедливой или несправедливой.
— Ешь!
