— …Тело партнера рядом, оно только предлог, скажем, предлог, оно только… катапульта, которая нас выбрасывает в небытие — оно-то и является Абсолютом в отличие…
Итак:
— Что же после всего остается? И когда возродится?
Лира отчаянно выла. Я вынужден был запереть ее в сарае, который стоит в глубине двора, чтобы вой стал чуть глуше. Было в этом какое-то знамение, свидетельствовавшее, возможно, не о проклятии, но о мгновенно явившейся и преждевременной очевидности, было откровение — открылась тайная истина. Какая истина? Была дорога, которую нужно было выбирать из нескольких, что начинались и вели к отчаянию, к гибельному и механическому забвению.
— Так что же должно остаться? Остается нищета, обычная нищета и все, что должно гнить
либо к жуткому воплю безумия, к немому вопросу, обращенному к пустым небесам, либо к отрешенности того, кто не хочет ни видеть, ни слышать и стучится в двери детства
— Дон Жуан все еще ждет после тысячи трех, — сказала или говорит Эма
и стучится в двери детства, и с нежностью улыбается своим игрушкам, уже покрывшимся пылью, улыбается тому возвышенному смирению, которое смотрит на него из прошлого и плачет где-то внутри растревоженной плоти, но смотрит, не отводя глаз, в пустоту собственной катастрофы.
— Чудо внезапно, кто это сказал? Так вы уже прочли «Местопребывание» святой Терезы?
и ждет терпеливо и с горечью, когда земля изобретет новый порядок вещей там, где ожиданию его уже не разглядеть,
— Святая Тереза осознала божественность тела, — сказал также Амадеу,
потому что этот новый порядок вещей скрыт в непостижимом будущем, но знаешь, что в этом нежном и спокойном взгляде — единственная возможность союза с чистотой земли,
— Она осознала его божественность в… в плотском неистовстве, как явствует из…
ведь существует плодородие, оно не гнушается скалками на руинах и преображает все в цветы, подобные тем, что расцветают на могилах мертвых, забытых во тьме минувших эпох.
— В какой-то момент она приходит в экстаз, ее тело сводит судорога, и она страстно кричит. Кричит — так она сказала сама. Этим криком она достигает небес и бога, но не ведает, что бог — лишь в ее крике.
— Сдержанна, замкнута, — говорит Баррето. — И кричит, кричит.
Мертвые, которых ты оставил позади, след твоей крови. Мать молчит, словно приняла на себя все грехи мира, — простодушная жертва какого-то старого проклятья.
— Такие моменты редки, неповторимы, — добавляет Амадеу. — Святая Тереза это знает и говорит об этом ясно.
Земля требует отца, требует его чистую и глубокую правду. Мать, утомленная августовским вечером, наконец спокойно засыпает, я снова вижу тебя, душный августовский вечер, вспоминаю струящийся по телу пот, дрожащий воздух над высыхающим полом, прохладу в тени большого фигового дерева.
— Но важен не момент, — говорит Эма. — Момент есть всего, лишь момент. Мое тело свято лишь поэтому. Но это не цель, а средство.
— Ванда, — сказал я, — иди!
Она встает, мы выходим в коридор. Луис Баррето идет за нами следом, сверлит нас взглядом, садится на край кровати. Вокруг меня вращаются тела, мужские и женские, мерцают звезды, голова раскалывается. Молодые люди, женщины с дряблой кожей. Нежный, белокурый пушок и черная густая и прожорливая растительность — о боже, боже, боже!
— Блудите во тьме и проклятии!
— Продолжайте, дети мои! — сказал Луис Баррето.
Мы продолжаем. Наша ярость становится болезнью. На стуле около кровати сидит со стаканом виски Луис Баррето. На нем смокинг. Небо совсем расчистилось. Луна заливает своим светом лежащий на горе снег.
И вот однажды, когда дочь налогового инспектора прислуживала нам за столом, я обратил внимание на то, как она располнела.
— Ты поправилась, Эмилия, — сказал я.
Она засмеялась и, по обыкновению, отвернулась.
Падре Маркес окидывает взглядом ее фигуру, сестра падре Маркеса Лаура смотрит на Эмилию с нежностью и, показывая два зуба, улыбается. Поглядывают на фигуру Эмилии и все сидящие за столом. Лаура продолжает улыбаться
— Сестрица! — одергивает ее падре Маркес.
Иначе она будет улыбаться весь вечер. Жизнь часто оборачивается к нам не лучшей стороной, и случается это неожиданно. Необходимо отвлечь Лауру и обратить ее внимание на какое-нибудь другое проявление жизни. Аристидес на Эмилию не смотрит. Он трудится над крылышком цыпленка, и грудится со всем вниманием. Стол, за которым мы сидим, узкий и длинный, очень походит на гладильную доску.
— Поставь блюдо на стол, — говорит Ванда Эмилии, — и иди на кухню: каждый возьмет сам, что захочет.
Луис Баррето медленно поводит своими маленькими звериными глазками. Падре Маркес утирает рот салфеткой и говорит:
— Я не против прогресса, вот Жайме знает.
Жайме — это я. Но что я знаю? Я не знаю ничего. Я только хочу знать.
— Нет, я не против. Однако natura non facit saltus[29]. Кроме того, все это так неожиданно и…
