Мы еще продолжаем сидеть за столом, мы — это Эма, Ванда и я. Амадеу уже ушел, и мы говорим о его «требнике». Именно тогда побледневшая и серьезная Ванда сказала мне, держа рюмку в дрожащей руке:
— Мне надо что-то сказать тебе.
— Что?
В воздухе звенит гитара. Это голос ночи. Голос сбивчивый, нетвердый, грубо извлеченный из струн грубыми пальцами. Одобряемый этим голосом, я рассказываю Амадеу о своих «приключениях» и о своем ненасытном теле. Амадеу отпускал мне грехи, объявляя их родственными греху первородному. И передо мной открывалась реально существующая человеческая жизнь, а мертвые уходили в прошлое. Мы с Амадеу сидели на вершине горы, у часовни святого Силвестра под зимним солнцем. А лежащая внизу деревня, как цветок, тянулась к свету. Амадеу улыбнулся. И опять его похожий на куриную гузку рот кривился — почему ты смеешься? Отпущение грехов — дело нелегкое,
— Неисповедимы пути господни
отпущение освящает до самых корней. Животное берет пример с человека: бык тоже исполнен грубой силы. Я рассказывал, сбивался с темы, говорил о горных дорогах, о старой Зулмире, которая приходила издалека, продавать хлеб. А может, то была Кремилда, с кем только она не путалась, жила на краю деревни, имела шестерых детей. Я рассказывал.
— Бык тоже исполнен грубой силы, — говорит Амадеу. — Необходимо отпустить грехи животному, освятить его человечностью, совестью.
Отпущение грехов — дело нелегкое. Следовало бы задуматься над тем, что говорил Амадеу. Проблемы пола возникли с возникновением религий, ибо истины его божественны.
— И иногда говорят: стыдиться всего, что связано с полом, — это внушено религией, вот потому-то и существует связь между религией и проблемами пола. Ничего подобного. Мы испытываем чувство стыда или ужаса от чрезмерности, которая неотделима от секса, ибо все абсолютное приводит в ужас. Но божественность наша нас же и тяготит.
Заблуждение возникло… Заблуждением было поверить в то, что существует нечто за пределами жизни.
— Заблуждением было и задаваться вопросами: а что потом? а что теперь?
особенно когда полнота самоосуществления достигнута и никакого «потом» не было.
— Но если человек все-таки задается этими вопросами, не говорит ли это за то, что такого рода полнота не достигнута? — кто это спросил — я, Эма, падре Маркес, Луис Баррето или одна Эма?
Душной ночью я через окно влезаю в спальню Ванды. Простыня приспущена, она прикрывает только нижнюю часть ее горячего тела. Ванда не до конца проснулась, она вялая и медлительная, ее жизненные силы еще дремлют. Но вот она протягивает мне руки — неужели ты ищешь меня? — и, так и не открыв глаз, приникает ко мне в избытке чувств.
— А что потом?
Ведь передо мной разверзается пропасть. Должен ли я от тебя отказаться? Будет ли это отказ, смирение или человеческая правда-предел? Умиротворенный и усталый, лежу около тебя. Ночь невыносимо жаркая. Дыша прерывисто, мы стараемся делать глубокие вдохи.
— А может, может, для Сизифа духовным пределом как раз и был тот камень, который он вкатывал на гору? — спрашивает Эма.
Обессиленные и опустошенные, мы не знаем, что делать.
— Продолжайте, дети мои.
Но нам остается одно — начать все сначала. Я реализовал свою силу, свою ярость и обнаружил, что опустошен. Так, выходит, духовный предел моей полноты — это мое беспокойство. И если беспокойство мое проходит, то мною завладевает меланхолия. Я вторгаюсь откуда-то извне, пробегаю весь открывшийся мне путь и оказываюсь над пропастью, в открытом океане, в незамкнутом пространстве. Мы сидим у Креста, мы прогуливаемся по дороге, идущей на кладбище, сидим около часовни святого Силвестра. У Ванды нервная вспышка:
— Я хотела бы подняться на алтарь!
Вечерами слушаем музыку, разговариваем. Ветер гуляет в соснах. На небе повисает большая летняя луна, кузнец Триго перебирает струны гитары. Сколь же торжественна ночь, она вызывает к жизни мою память — для чего? Зачем? Мир должен быть создан заново. Укрытая чистым белым снегом деревня ждет этого. А когда же умер Триго? Плохо помню, кто когда из стариков умер. На первом этаже у Триго была мастерская с одним окном, выходящим на улицу, Триго била жена. Но всегда говорила, что первым начинал драку он.
— Оба виноваты, Триго, оба виноваты.
Ее тоже нет — а когда умерла она? Вечерами мы беседовали, Луис Баррето пил виски. Если бы он захотел, он бы создал теорию об искуплении посредством алкоголя. А может, она уже создана? Это ведь нетрудно. Трудно наоборот — не создавать никаких теорий и никаких оправданий чему-либо и быть в согласии с жизнью.
— Ребенок — это
