Все теории просты и великолепны, и жизнь их благословляет. Жизнь ведь глупа — она никогда не ходила в школу — и труслива, как все глупые. Когда кузница Триго бывала закрытой, я заглядывал в окно, видел отражающуюся в нем улицу, и мое воображение разыгрывалось. Это было прекрасно. Вещи существовали, словно паря в воздухе, были пронизаны тоской по вечности. Я смотрел на улицу, улыбался. Преображение. Оно было далеко, вне времени, вне реальности — что такое реальность? Но вдруг возникало множество возражений. Однако возражение — это тот же довод (потому что возражение есть не что иное, как довод, выдвинутый против другого довода), возражение обретает жизнь, когда в нем уже нет необходимости. И вот к вечеру я побежал к Ванде с моим неотложным возражением:
— Что делать старику, если он
Бегу к Ванде, застекленная веранда, перед которой стоят темные сосны, светится. Стучу в дверь, дверь раскрывается, но никто меня не встречает. Должно быть, сработал установленный на кухне механизм? Вхожу, Ванда лежит на софе, Луис Баррето сидит на стуле в темном углу.
— Амадеу ушел, — говорит Ванда, не глядя на меня.
Мягкое туманное утро. Туман высокий, он как бы является частью неба. Меня до костей пробирает озноб, земля застыла в долгой печали — все говорит за то, что вот-вот снова пойдет снег. Подобное состояние природы мне хорошо знакомо,
Вдруг слышится шум, он нарастает, заполняет пространство. Заполняет все, до отказа, не встречая сопротивления других шумов. И тут же я вижу появившуюся в конце улицы автомашину — кто это? Ее колеса приминают снег, как солому, оставляют за собой борозды. И вот она останавливается у ворот моего дома. Я стою у окна, но тут же опрометью бросаюсь к воротам, чтобы узнать, кто приехал. Дверцы машины закрыты, внутри люди. Они смотрят на меня, а я — на них. Может, среди сидящих в машине мой сын? — думаю я вслух. А-а, так ты пришел не один — кто же твои спутники? Необходима уверенность, абсолютная уверенность, но она — чудо, так кто же в машине? Потом все четыре дверцы распахиваются, и вылезают четверо мужчин, по
двое с каждой стороны. И стоят какое-то время, не двигаясь с места, точно в карауле у гроба. На всех четверых черные пальто. Потом делают несколько шагов вперед и выстраиваются перед машиной. На груди у каждого висит фотоаппарат. Я столбом стою у ворот своего дома. Все четверо готовят фотоаппараты к съемке: слышится металлическое позвякивание. Потом наводят на фокус. Я стою у ворот и смотрю на них. Машинально поднимаю руку к лицу и погружаю свои пальцы в густую мягкую бороду. Я не готов к тому, чтобы меня фотографировали: на мне грязные, все в пятнах, брюки, рваное пальто, я зарос бородой. Все четверо разом щелкают.
— Добрый день.
Я озираюсь и несколько смущенно отвечаю:
— Добрый день.
Тогда все четверо идут ко мне, и каждый протягивает руку. Зачем все четверо? Поздороваться со мной мог бы и один — не так ли? Да и одного фотоаппарата, одного снимка было бы достаточно. Но их четверо. Утро туманное, хмурое, холодное, идет снег. А что, если он вдруг возьмет и обрушится на деревню лавиной и погребет под собой все и всех разом?
— Что вам надо? — спрашиваю я.
— Мы журналисты, — отвечают все четверо.
— И что вам надо?
Они окружают меня, снова фотографируют, но теперь со всех сторон. Потом входят во двор, входят во все открытые двери дома и в подвал. Я стою у ворот и жду, что будет дальше. Открывается окно, в него просовывается голова одного из них, с фотоаппаратом на шее, он фотографирует двор и гору. Потом оставшиеся трое по очереди высовываются в то же окно. Наконец выходят из дома, огибают его кругом и направляются к воротам.
— Что вам надо? — спрашиваю я.
— Мы журналисты, — снова отвечают они и, не оборачиваясь, удаляются от меня по деревенской улице.
