Идут по деревне, проводят на ее улицах немало времени, а я все стою у ворот и чего-то жду. Против ворот стоит их машина с опущенными стеклами. Наконец возвращаются, но не по той дороге, по которой ушли и которая ведет к церкви и дому падре Маркеса, а по другой, что идет от церковного двора и проходит около часовни Милосердия. Похоже, они обошли всю деревню, заглянули в дом Бело, добрались до дома Ванды, где в гостиной разбиты окна. Я же продолжаю стоять у ворот и не двигаюсь, не двигаюсь потому, что не вижу в том никакого смысла. Разве что время от времени поглядываю на серое небо, гору и два холма, взметнувшихся в вышину утреннего неба. Да, смотрю на них, но в голове у меня — ни единой мысли. Любопытно: все мысли испарились. Когда четверо возвращаются, я говорю:
— Входите, может, желаете перекусить?
Они смеются. А вдруг действительно на деревню обрушится лавина снега? Больше всех смеется самый молодой. Как они похожи друг на друга! Вот только возраст у них разный. Самый старший уже сед.
— А что вы нам предложите? — спрашивает меня тот, что помоложе, обнажая хищные резцы.
Вопрос глупый. Ведь когда предлагают перекусить, то предлагают не что-то определенное, а вообще, перекусить и посидеть. Тот, что постарше, решает:
— Зайдем на минутку. Холод собачий.
— У меня жаровня, тепло, — говорю я.
Пора сходить за дровами. Срубить сосенку-другую. Мною завладевает глупая радость. Радость, которую стыдно выказать, но которая сквозит в легкости движений.
— У меня есть петух, — говорю я. — Я могу его зарезать, если хотите.
Этим утром петух еще пел. Но вот душераздирающий крик и капли крови на снегу. Сидя около огня, жалкого огня, журналист, тот, что постарше, ведет себя слишком развязно: ломает хворост, складывает и подбрасывает в огонь. Высоко вспыхивающее пламя обдает нас жаром.
— Так вот, — говорит журналист средних лет, — здесь, в деревне, побывал один человек, родом из здешних мест, и дал интервью. Он сказал, что вы единственный оставшийся в деревне житель. И мы хотели бы знать…
— А-а, это Бело, Афонсо Бело. Или Андре. Мы вместе учились. Он не захотел здесь оставаться. Сказал мне: «А женщины?» И я, естественно, ответил, что…
Все четверо мгновенно взялись за блокноты, вытащили ручки и стали писать. Это меня смутило, и я умолк. А они писали, писали как заведенные, писали не переставая, и, должно быть, даже то, чего я не говорил. Писали потому, что привыкли всё, всё писать, так же, как кто-нибудь привык не нарушать своего распорядка дня. «Может, они пишут семье», — подумал я. Лучше помолчу. У них, наверное, столько накопилось того, что нужно сказать, и все такое важное. Один вытащил пачку сигарет, закурил сам и протянул пачку мне, протянул левой рукой, продолжая правой писать. Я тоже закурил, чтобы не выделяться и быть при деле, как все остальные. Наконец один из них писать кончил. Нахмурился, наморщил лоб и сказал мне:
— Так деревня всеми покинута, а почему вы…
— Кто-то ведь должен остаться, — сказал я.
Другие тоже приготовились слушать, но, как только я открыл рот, они опять принялись строчить. Тогда я замолчал и предоставил им возможность заниматься своим делом. Они писали, а я при том присутствовал. Тот, что постарше, решил подкинуть дров в огонь, но я сказал:
— У меня дров мало.
Он спокойно меня выслушал и стал ломать хворост. И опять целую охапку бросил в огонь. И снова жар вспыхнувшего пламени обжег наши лица, и все вроде бы было как должно. Однако тот, что помоложе, отложив в сторону записную книжку и приосанившись, приступил ко мне с вопросом:
— Но послушай, старик, ты же не можешь продолжать здесь жить. Деревня обречена. Тебе никогда не приходилось слышать о вымерших видах животных?
Он, как видно, был образованным человеком. И к тому же молодым. А в молодые годы любят щеголять образованностью. В старости-то голова хранит одну-две мысли, не больше. Да, вот что остается от прожитой жизни.
— Но человек — не вымерший вид! — сказал я довольно громко. — Человек не умер! Перед человеком — будущее! Почему это вы решили, что человек — вымерший вид? Деревня никуда не делась, она здесь. Без сомнения, некоторые дома в плохом состоянии. Но как можно так думать о человеке? Когда мой сын придет, тогда я…
Никто меня не слушал. Может, я не говорил? Как же трудно разговаривать. Есть необходимые слова, слово, говорила Эма, это мостик между душами. Кстати, это было сказано англичанину. Никто меня не слушал: может, я не говорил? Мой язык совсем особый, ему я должен научить своего сына. Четверо всё пишут. Тот, что постарше, просит еще дров. Я иду за оставшимися. Он тут же ломает хворост и бросает в огонь. Что еще сказать? Они все строчат. Переворачивают страницу за страницей и строчат. Строчат, склонившись над своими записными книжками. Я вижу их склоненные головы, вижу быстро движущиеся руки, которые исписывают бумагу. С вогнутого неба опускается тишина, полная ожидания. Наконец все разом ставят точку и поднимают на меня глаза. И один из тех двоих, что среднего возраста, говорит:
— Мы журналисты. О вас много пишут в газетах.
