Обхожу вокруг дома, сейчас постучу в окно. Окно закрывают густые ветви сосен, но оно открыто, и в пустоте его я опять вижу Луиса Баррето, он не двигается и пристально смотрит на меня. Его гипсовое лицо белеет в черном проеме. Похоже, оно светится мертвым огнем. Луис Баррето не двигается и пристально смотрит на меня.
— Ванда! — закричал я.
Она сказала:
— Входи.
Теперь я вижу только черный проем окна. Луис Баррето, должно быть, отошел внутрь комнаты, а может, сидит у кровати? Но, когда я влезаю в окно, в комнате — одна Ванда. Она лежит на кровати, нагая. Над дверью горит лампочка, ее слабый свет заливает комнату мертвенной бледностью. Ванда лежит на кровати нагая. В царящем сумраке вырисовывается ее смуглое тело. Я, подгоняемый неистовством плоти, мгновенно раздеваюсь. Но, когда оказываюсь около Ванды, ее рука, ложась на мой лоб, останавливает меня. Это настораживает и отрезвляет.
— У меня будет ребенок, — говорит она, — но я не назову его твоим именем.
Пораженный неожиданно услышанным, я замираю, как замирают в ожидании боли после нанесенного удара.
— Я не назову его твоим именем, — говорит она снова.
— Ванда! Что ты хочешь этим сказать?
Она не ответила. Инстинктивно я положил ей на живот руку. И не снимал руки в ожидании ответа.
— Мне нужно было наконец иметь ребенка. Какая прекрасная ночь. Только жаркая.
— Но ты же никогда этого не хотела. Сколько раз мы о том говорили. Как смогу я его признать своим?
— А он не твой! — сказала Ванда. — Он только мой. Это невероятно, обрати внимание. Неожиданно я подумала: у меня будет ребенок. А тебя рядом не было. Неожиданно подумала, что буду матерью, и решила, что это правда. Невероятно, я никогда не думала, что это может быть правдой. Что я хотела этим сказать?
— Но сделал его я!
— Что ты хочешь этим сказать? Я состарюсь, одиночество подчас оказывается невыносимым. И что тогда? А тут вдруг жизнь удлиняется. Так удлиняется, что прошлое становится легендой. Легендой? Какое глупое слово.
Ванда дышала медленно, словно тело ее покачивалось в замедленном ритме Вселенной. Ночь душная, я смотрю в нее. Через окно мне видны чернеющие сосны, а над ними безмолвное небо. Это было летом, я спал на руках у матери.
— А-а, вы все еще не нарезвились?
— И вдруг, заметь, — сказала Ванда, — я поняла, что я тебя не любила.
— Как ты могла любить Жайме? — говорит Ванде Эма. — Разве он тот, кого ты искала?!
Мы трое, Луиса Баррето больше я не вижу, сидим в гостиной. Ванда говорит:
— Да. Иногда я тоже думаю, что нашла
— И это не совсем так, — добавляет Эма. — Ты молода. Впереди еще может быть всякое.
Внезапно я снимаю руку с живота Ванды и приподнимаюсь над ней.
— Представь, что я признаю своего сына. Представь, что я признаю его своим.
И все же к тишине я никак не привыкну. Тишина всегда новая. Тишина и снег. Я всаживаю пилу в ствол дерева, и тишина взрывается, точно лопнувшее стекло. Солнце, кажется, звенит, его яркий свет ослепляет. Рассыпается мириадами искр, металлических звезд зловещей радиации, сверкают скрещивающиеся лучи света. Им обрызганы верхушки сосен, купол церкви — о, искрящийся праздник моего одиночества. Сосна наклоняется, качается, сейчас упадет. Ствол трещит, треск идет по замершей в тиши роще как знамение свыше, из пространства, от истоков.
— Но как бы мог ты признать его? — спрашивает Ванда. — Ты никогда не ждал его.
— А ты, оказывается, ждала? Он появился, и только тогда ты его заметила.
Обнаженные и ожесточенные, мы еле дышим. Между нами встает бог, молодой и злой бог, и судит нас, жалких. И вдруг наши тела покрываются испариной. Ты — дух, неясное превосходство, и мы начинаем заикаться, перестаем владеть руками. Мы поклоняемся ему, ребенку, который скоро родится, о том говорит снег, обилие света и мои глаза, которые плачут без всякой причины.
— Уходи, — говорит мне Ванда.
— Хорошо, но завтра поговорим,
не сегодня, конечно: все это так далеко от нашей человечности, в глазах моих страх, страх во всем моем теле. Между нами встала сверхчеловеческая сила, и мы утратили дар речи. Вернется ли он к нам завтра? Возможно ли, чтобы в твоем теле зародился ребенок? Будет ли он плоть от плоти — твоей и моей? Сможем ли мы сказать, что он сделан нами?
— Уходи, — повторила Ванда.
