Крах банка «Banque Commerciale de Prague» нанес большой ущерб нашим согражданам. Он затронул интересы девятисот мелких вкладчиков — чехов и словаков, ударил прямо по бедным промышленным и сельскохозяйственным рабочим, которые из-за банкротства Коммерческого банка лишились всех своих сбережений, накопленных тяжелым многолетним трудом. Название банка ввело их в заблуждение. Они считали его филиалом одного из чехословацких банков, чему способствовало также и то обстоятельство, что персонал банка состоял из чехов. Само собой разумеется, банкротство вызвало возмущение у пострадавших, а у всех граждан — недоверие к подобного рода предприятиям, так как оно является уже четвертым по счету: Земельный банк, «Богемия», «Paris — Prague» и теперь — «Banque Commerciale». После этого развитие чехословацкого банкового дела приостановится на длительное время. Злонамеренные лица сеют еще большее недоверие».
Немногие из читателей «Вестника» обратили внимание на это сообщение. Оно не заставило особенно задуматься даже Павла, Юро, Мартикана, Шамая, которым газеты попадали в руки чаще, чем другим. Они прочитали, согласились в том, что это свинство, обругали банки за подобные грабежи и отложили газету. И может быть, никогда бы не вернулись к этому сообщению, если бы жизнь своим тяжелым кулаком не нанесла им удар прямо в лицо.
Однажды, когда косогоры и крытые дранкой избы уже засыпало снегом, когда ветер гнул деревья и они гудели, как церковные органы, из Франции неожиданно приехал муж Гаталки.
Он отправился туда три года назад и теперь вернулся. Вернулся исхудалый, оборванный, без сбережений, с парой тяжелых башмаков и грязным бельем в мешке, с болью и гневом в сердце. И снова всколыхнулась вся деревня, от одной избы к другой полетели, словно вороны, мрачные слухи, люди собирались потолковать и жадно ловили каждое слово Гаталы о том, как невыносимо тяжело стало теперь жить на свете.
Гатала рассказывал с болью, словно резал по-живому:
— Вы же видели, как было дело: пришел агент в деревню, и мы подписали контракт. Тогда мы ничего не знали, во французском контракте не поняли ни слова, — но ведь там стояли печати наших властей; не станут же они продавать нас на бойню, как баранов, — думали мы. И все-таки нас продали!
— Продали? — вырвалось у некоторых.
— А как же? Иначе это не назовешь. Привезли к французской границе, и там нас разобрали агенты французских фабрикантов. А тех, за кем агенты не явились, жандармы отвезли на место под конвоем. Потому что мы уже не были свободными людьми. Мы стали… товаром. Я попал на угольные шахты в Па-де-Кале. Там уже было несколько тысяч словаков, главным образом из Липтова. От них мы и узнали, в какую попались ловушку и что это за контракт. Оказалось, мы обязаны были три года работать в шахте за два франка пятьдесят сантимов в час и, если нужно, по двенадцать часов в день. И это без еды и жилья: за койку в бараке с нас удерживали из жалованья.
— А почему вы не пошли работать в другое место? — спросили его.
Гатала горько усмехнулся.
— И об этом господа позаботились. В контракте было оговорено, что без разрешения хозяина никто не имеет права оставить рабочее место, что это, мол, карается законом. Ну, а мы же подписали контракт.
— Прямо… рабы, — вздыхали вокруг.
— Товарищи, которые уже давно во Франции, рассказали нам немало всяких историй о тех, кто не выдерживал и убегал за море или на родину — без денег, без паспорта, безо всего. Мало кому повезло, чаще всего они попадались, их арестовывали и все-таки заставляли отработать весь срок. К нам приставили шпиков, те подслушивали каждое наше слово. Очень боялись бунтовщиков. Как-то раз задержали одного нашего земляка за участие в демонстрации, а когда узнали, что он иностранец, выслали за границу. И с каждым мало-мальски сознательным рабочим так поступают, потому что у них и от своих-то голова кругом идет.
