Словно шквальный ветер, словно дикий вихрь пронесся над долинами. Земля разверзлась перед людьми, и они очутились на острове, в безнадежной пустоте. Не за что было ухватиться. Открылась оборотная сторона медали. У тех немногих, кто в первые дни бегал в город, плакал перед дверьми банка и молил вернуть свои вклады, затеплилась хрупкая, ласкающая сердце надежда: вернут наши денежки. Но эта обманчивая надежда расцвела на отчаянии огромной массы должников, у которых теперь оставалась лишь половина скота, полкрыши над головой и в поземельном кадастре — отметка о взятой под земельный участок ссуде.
И над черными избами, над всем этим черным краем, застыл отчаянный и в то же время протестующий крик:
— Теперь начнутся экзекуции!
Люди не помнили такого безрадостного рождества. А бывало, это был большой праздник! К нему начинали готовиться недели за две: наводили порядок, шили, вышивали, пели обрядовые песни и очищали от грехов душу. Спозаранку с фонарями ходили к заутрене, спускаясь в долину по узеньким, проложенным в глубоком снегу тропкам, и костел звенел, возвещая приход Спасителя; при этом мужики надувались, как голуби, взмывающие к облакам, откуда должен был снизойти Справедливый, и голоса их звучали, словно пастушьи рожки. И все тогда выглядело празднично — и фарар в сверкающей, переливающейся ризе, и пономарь в мягких бесшумных крпцах. А сейчас?
Не убирались и не вышивали, притихли в своих избах — было не до песен. К заутрене собралось только несколько женщин, и их голоса хрипло звучали в морозном декабрьском воздухе. Не слышно было мужских голосов, подобных пастушьим рожкам. Канун праздника проходил в мертвой тишине. А когда подошел сочельник и пастух в полночь протрубил перед костелом двенадцать, всем показалось, будто некий таинственный голос отсчитал деревне последние минуты. Даже от веселой рождественской мелодии органа не просветлели лица молящихся. Они остались безучастными и тогда, когда фарар в блестящих одеждах возвестил: «Родился Спаситель…»
— Кто? Спаситель?
Каждый год слышали люди эти слова, но с каждым годом им становилось все хуже. Сколько объявлялось у них зримых и незримых спасителей, все они сеяли в сердцах людей надежду, но все кончалось обманом. Посулы, обещания… а настоящей помощи не было. Были обещания, была юридическая консультация в городе, была солома, которая прикрыла очередное надувательство господ, и наконец: вот этот фарар, который громогласно сулит им дорогу в рай, а сам вместе с Магатом готов содрать с них шкуру. И в душе и вокруг была ужасная пустота, глухая и безмолвная, без единого звука. Позовешь ли в отчаянии, закричишь ли от боли — ни звука в ответ, только и услышишь, как замрет вдали твой беспомощный зов. Людей много, но каждый одинок, до слез одинок. Говорят, тяжело умирать, но гораздо тяжелее жить в этом несправедливом мире. Люди расходились из костела по своим приземистым избенкам, и почти никто не произнес ни слова. Воздух искрился, земля звенела, серебрясь в лунном свете, в окнах тихо горели керосиновые лампы, и над заснеженными полями разносился собачий лай.
На земле воцарился покой, безбрежный и тихий. Только у людей не было покоя.
Тяжким камнем лег на душу черный призрак, и никак от него не избавиться. Пока он еще только лежал, неподвижно и мрачно, а что будет, когда он соберется с силами и возьмется за дело? Начнет душить, бесноваться и рушить все устоявшееся, сбивать с ног и подминать под себя, — кто тогда поможет и спасет? Если каждый так одинок…
От страха, растерянности и злобы у людей перехватывало дыхание, когда они до конца осознавали, что пройдет рождество, и ничего не изменится, что с каждым днем все неотвратимее становится грозный призрак, который неотступно преследует их с момента краха розенцвейговского банка.
Начнутся экзекуции!
И вот они начались.
Начались вскоре после рождества. Слух об этом принесли из города и соседних деревень. Рассказывали, что в городе у ремесленников распродают готовые изделия, инструменты и станки, оставляя людей без средств к существованию. Рассказывали об экзекуциях, т. е. об описи имущества в деревнях — это было в сто раз хуже, потому что все шло в банк и на налоги. Слезы, отчаяние и гнев перекидывались из потерпевших деревень туда, где еще не побывали судебные исполнители, и люди, не зная, что делать, кричали, советовались друг с другом, ища средство спасения. Но что могут посоветовать бессильные, беспомощные люди, как им защищать друг друга, если их всех постигла одна и та же беда? Каждый, как улитка, замкнулся в себе со своим горем. Не было доверия, не было сочувствия, не было единения. Было только отчаяние, с которым каждый боролся в одиночку.
«Когда придут?»
Этот вопрос висел над деревней и нагонял на людей ужас.
«Когда придут?.. И что будет?»
Страшный призрак описи имущества, голодной зимы и безработицы грозовой тучей навис над людьми и не рассеивался. Не было ветра, который разогнал бы эту тучу.
Старый Гущава тайком отправился в город. Прошмыгнул в банк, как побитый пес, смял под мышкой баранью шапку и униженно попросил:
