Люди словно встрепенулись. Поначалу они даже удивлялись, откуда у них взялись смелость и сила. Но потом распрямились с сознанием собственного достоинства, их грудь наполнилась отвагой. Как нечто само собой разумеющееся, они повторяли:
— И верно! Мы сами!
От этого сознания собственного достоинства был один шаг до того, чтобы перейти к действиям.
Жандармы рыскали по деревням, подмечая каждое движение и слово, фарар и староста стремились удержать многих от опрометчивости — ничего не помогало.
Лед тронулся — старое русло стало уже тесным.
Один Цудрак держался в стороне от всего, чем жила деревня в последние дни. Он не сумел включиться в общий поток, не находя точек соприкосновения с жизнью деревни. Оторвавшись от нее несколько лет назад, он и после возвращения чувствовал себя здесь чужим. Безвозвратно исчезло все, что было оставлено здесь и что там, на чужбине, поддерживало его, придавая ему сил и стойкости. То, ради чего он трудился в дальних краях, уже не нуждалось в помощи. Он возвращался домой, словно тяжело раненный солдат в госпиталь, с надеждой, что залечат его раны, — но нашел лишь мертвые развалины, над которыми до сих пор звучали страшные отголоски недавней канонады. Теперь все его помыслы свелись к одному — отомстить. Ни о чем другом он не думал и думать не мог. Овладевшая им жажда мести приобретала все более четкие очертания, у него складывался определенный план, от которого уже нельзя было отступить. Для него перестала существовать деревня, сгорбленная под тяжестью своей беспросветной нужды, он не замечал взбудораженных людей, охваченных брожением, как тесто, которое растет на глазах, и занятых какими-то непонятными ему приготовлениями. Молча он ходил по деревне, издалека поглядывая на свой опустевший дом и не заходя в него; он вынашивал в душе свой план, ни с кем не делясь этим.
Только к Павлу он питал удивительное доверие. И однажды сказал ему:
— Я убью… должен убить.
Павол непонимающе смотрел на него и молчал.
— Должен, слышишь? Иначе не будет мне покоя.
— Этим ты делу не поможешь, — отговаривал его Павол. — Зло никуда не денется. То, что приключилось с тобой, завтра может случиться с другим. Какая разница? Это личная месть… а несправедливость все равно останется.
Но Марек Цудрак не понимал этого. Он был настолько поглощен своими переживаниями, что был не в состоянии думать о ком бы то ни было и прислушиваться к словам Павла.
— И все-таки я должен. Я должен отомстить обоим и одного из них убить. Чтобы успокоить душу. Не будет мне жизни, если я не разочтусь с ними за их гнусную подлость, не отговаривай меня!
Все это время он жил только мыслями о мщении, раздавленный своим горем.
Он ездил в город и возвращался ночью или на другой день, мало ел и много пил. А когда напивался, бил стаканы и платил за них, швыряя деньги, как отчаявшийся человек, которому теперь все нипочем. Иногда он в бешенстве рвал в мелкие клочья банковые билеты, чтобы и следа не осталось от того, что предназначалось для более счастливой жизни. После он возвращался в черную избу Гущавы, где теперь жил, подавленный, пришибленный, голос его дрожал от непролитых слез. Он становился тихим, как вода в широкой заводи.
— Что ж ты для этого столько лет надрывался?
— Не для этого, — ответил он, уставясь на Павла мутными глазами, — не для этого, потому так и делаю. В Аргентине жил хуже собаки, чтобы нам с Зузой стало полегче, и вот что из этого вышло! На что мне теперь эти деньги? У меня их почти восемь тысяч. На́, хочешь? Возьми… Уплатишь долги, и лошадь у тебя останется, и еще кое-что. Хочешь? А не то я их пропью, разорву, спалю! — выкрикивал он и комкал банковые билеты в растрескавшейся ладони. — Спалю… или черт знает что сделаю…
Горе било из него ключом.
Потом он вскочил из-за стола и схватил Павла за руку:
— Пойдем, Павол, пойдем, выпьем сегодня вместе. Мы вместе еще никогда не пили! Пойдем выпьем… к Магату!
И Павол пошел, пошел потому, что у него было какое-то предчувствие. «Как бы Марек сегодня чего не выкинул», — подумал он и зашагал с ним в центр деревни, к трактиру Магата.
Марек звал каждого, кого встречал по дороге:
— Идемте с нами, друзья, я ведь из Америки вернулся, а мы еще не отметили этого как следует, по-нашему!
К Магату пришли целой оравой. Магат, уже давно вышедший из тюрьмы, в первый момент перепугался. Его удивил неожиданный приход гостей, которых он никогда у себя не видел, особенно не по душе ему был приход Цудрака. Но Марек, словно не замечая его изумления, весело распоряжался:
— Садитесь, братцы, садитесь! И выпьем… пусть сосед подработает! Налейте-ка всем по стаканчику можжевеловой… а потом несколько литров вина.
Входили все новые посетители, и Марек угощал всех:
— Пейте, люди добрые, не бойтесь ничего, пейте! Я за все плачу.
Магат решил, что Цудрак немножко под мухой и потому так разошелся. Несколько успокоившись, он начал усердно наполнять пустые бутылки. И даже отважился заметить:
— Пейте, у меня вино лучшее в округе.
— Налейте себе все, — опять закричал Марек на весь трактир, — и выпейте за меня! Выпейте за меня, за что хотите!
