Прошел февраль, минул и март, а Павол все пребывал в тюремной камере. Ему предстояло просидеть и весь апрель. Мирок, куда его заточили, был тихим, как старый, тинистый пруд. Никаких происшествий. Лишь время от времени где-то звякнет замок или глухо прозвучат шаги по коридору — вот и все, чем отмечены тоскливые и праздные дни. Три шага в длину и два в ширину составляли все его жизненное пространство. Да еще маленькое оконце с железной решеткой, через которое в камеру проникал пучок рассеянного света, отдаленные голоса людей с улицы, грохот нагруженных подвод и неистовый рев автомобилей. Далеко, очень далеко отсюда было все то, чем жил Павол. Где-то за горами, за долами посреди ярко-зеленой равнины шла кипучая трудовая жизнь Остравского края. За речушками и луговинами, в сторону польской границы, с гор и косогоров уже сходил последний снег. И лишь у Павла всегда одно и то же, только и есть, что три шага вперед и два в сторону.
За что?
За то, что Гатала бросил камень, а Павол его не выдал?
Или потому, что кричать на весь мир о своем голоде и отчаянии — тяжкий грех?
Или в доказательство того, что не у всех равные права на жизнь?
Каких только дум ни передумал Павол! Сколько произошло событий, которые в корне изменили его и оставили на нем свой отпечаток! И какая же тяжелая жизнь выпала на его долю!
Далеко осталась родная деревня, но Павол видел ее перед собой как на ладони. Он представлял ее себе не в розовых тонах. Он знал наверняка, что жизнь в деревне катится по проторенной колее. Люди будут корпеть на своих участках, а осень обманет их ожидания. Одни будут душой и телом рваться в дальние края в надежде убежать от своих бед, а другие вернутся из тех краев и расскажут о чужих бедах. Сначала поверят тому, кто обещает помочь, потом станут его клясть и уверуют в другого лживого пророка. Снова смирятся со своим отчаянным положением и не упустят случая залить его водкой, а тем самым сделают его еще более отчаянным. Отдадут себя во власть мошенников, прожженных политиков, кабатчиков, законников и судебных исполнителей, а когда окончательно разуверятся во всем и вся, станут искать утешения у гадалок да у Адама Прахарика. Женщины будут рожать, любить и умирать, жизнь будет бурлить и пениться, подобно мутным водам вешнего половодья.
Неужто ничего не изменится?
И никто не направит этот неукротимый мутный поток в новое русло?
«Зачем же я тогда сижу здесь? — часто спрашивал себя Павол, и у него становилось горько на душе и во рту. — Почему я здесь, если я могу не хуже Совьяра торговать спиртом или заняться торговлей лесом вроде Магата? А не то набрать по деревням мальчишек в ученики и, бродя с ними по белу свету, спокойненько жить их муками и слезами».
Он гнал от себя эти мысли, изо всех сил стараясь не поддаваться мрачному настроению. И когда одолевали сомнения, он убеждал себя:
«Ведь я хочу только одного — чтобы жизнь шла вперед! Чтобы для каждого, кто родился на свет, нашлось место под солнцем. Чтобы у тех, кто всю жизнь трудится, всегда была еда, одежда и крыша над головой. Чтобы жизнь открылась перед ними во всей своей полноте и дала им все, на что они имеют право наравне с другими. Я хочу, чтобы исчезли несправедливость, эксплуатация, невежество, хочу, чтобы… чтобы всем людям было хорошо. И больше ничего. Наверно, в этом и состоит мое преступление. Поэтому я и сижу в тюрьме. Но покуда на свете существует несправедливость, я всегда буду преступником… в глазах тех, кто меня здесь держит».
Павол приходил к согласию со своей совестью. Это придало ему сил. Он знал, что даже если ничто из того, о чем он мечтал и к чему стремился, не осуществится, все же кое-что достигнуто: сплочение деревни, сознание их общей силы, солидарность и мощный рывок от мертвящего отчаяния к действию.
В один прекрасный день, в первых числах апреля, он убедился, что достигнуто еще больше.
В замке его камеры заскрежетал ключ. Вошел надзиратель:
— Следуйте за мной!
Павол страшно удивился. Сгорая от любопытства, он шагал за надзирателем по длинному мрачному коридору. Весеннее солнце с трудом пробивалось через маленькие зарешеченные окна. Они спустились с третьего этажа на первый и остановились против дверей, на которых чернела табличка: «Комната для свиданий» с указанием времени посещений.
«Свидание?» — мелькнуло в голове у Павла. Даже не верилось. Поверил, только когда дверь отворилась и он вошел в комнату. Перед ним стояли Гатала и Юро.
В первый момент они точно воды в рот набрали. Смотрели на Павла и находили, что он похудел и лицо бледнее обычного. Но взгляд был твердый, открытый.
— Что же вы, рассказывайте… как там у нас?
Несмотря на присутствие надзирателя и еще одного типа, который внимательно наблюдал за ними, они осмелели и стали рассказывать Павлу:
— Опись имущества прекратили. Пособий, правда, не дали… говорят, сбор пожертвований у них прошел неважно.
— Опись прекратили? — обрадовался Павол. — А что в деревне говорят?
