— Ну, вспоминали тебя, мол, правильно ты тогда посоветовал. А потом набежали какие-то из разных партий и давай кричать: «Это мы, мы голосовали, чтобы имущество больше не описывали. Это мы вам помогли!» Другие кричат: «Нет, мы, мы!» Многие им поверили. А мы им говорим: «Хватит болтать-то, если бы мы тогда не вышли всем миром, ничегошеньки бы не было!» А в общем, помаленьку еще держимся вместе.
— А что у нас дома? Как мать?
— Известное дело… все глаза проплакала. Но бабы ей во всем помогают, и мужики сказали, что когда придет пора пахать, они вместо тебя вспашут. Не горюй… все будет хорошо! Ты-то когда вернешься?
— До конца апреля тут пробуду. Потом домой.
И опять принялись рассказывать. Столько событий произошло! Гатала вспомнил:
— Мартикан тоже вернулся… А Совьяра будут судить. У него нашли денатурат… уж и не знаю, что его ждет.
При этом известии Павол огорченно покачал головой:
— Достукался, бедняга.
А главная новость словно из головы вылетела. И вдруг чуть не в один голос:
— Да, знаешь, что со старостой?
— Нет, а что?
— Так ведь… все, каюк ему!
У Павла мороз прошел по коже. Он тут же вспомнил, как Марек Цудрак бормотал в пьяном отчаянии: «Убью!»
— Недавно, только снег сошел, его нашли в лесу с разбитой головой. В снегу был зарыт, — спешил сообщить Юро.
А Гатала добавил:
— Ведь и Цудрак с той поры как в воду канул. Больше мы его не видели. Кто знает, куда его черт унес. Стали поговаривать, не он ли, мол… старосту-то. Да это, небось, так, бабьи сплетни…
Свидание окончилось. Напоследок спохватились:
— Все тебе кланяются… домашние, Педрох, Кришица, Шамай, Мартикан, Тресконь… словом, все, бабы тоже.
Павол улыбнулся:
— От меня тоже всем поклон. И пускай все держатся заодно!
На том и расстались.
Когда Павол вернулся в камеру, его осыпало золотой пылью апрельского солнца. Так он и стоял, радостный, повеселевший, с просветленным взором и ясной головой.
Словно и не было этих тесных тюремных стен, где он отбывал наказание за нелепую выходку Гаталы. Мыслями он перенесся туда, где над темными лесами, каменистой пашней и полусгнившими избенками уже дрожали первые лучи еще неведомого утра. Они едва брезжили, густая мгла ночи еще окутывала невспаханное поле, но на этом поле уже стояли, распрямившись и вглядываясь в необозримый горизонт, пахари, которые провели первую борозду навстречу наступающему дню.
Одному господу богу известно, какие ветры и воды так выстругали этот край, что в нем не осталось ни одного холмика. Неоглядно широкие поля убегают вдаль, и нет им конца даже там, где, рассекая небосклон горизонтальной чертой, они словно растворяются в зеленовато-розовом мареве, в котором родился и растет ранний предвесенний мартовский день.
Поглядите вокруг: там, где поля, словно шахматная доска, разбиты на пестрые клетки, угнездилась деревня. Над ней торчат редкие черные ветви акаций, жалкое украшение в виде вороньего гнезда. Кое-где вьется дымок из труб, уходя под огромный отливающий золотом небесный купол. За широкими полосами отдыхающей под паром земли и светло-зеленой озими теснятся акации и дубы, образуя маленькую рощицу, в которой белеют стены и багровым пятном пламенеет кровля помещичьей усадьбы.
Еще одна усадьба видна и по ту сторону реки, но это уже далеко, так что ее белые строения только сверкают на солнце, словно кем-то рассыпанные осколки стекла.
А теперь встанем спиной к солнцу, по которому мы тосковали всю зиму; перед нами — на расстоянии не то ружейного выстрела, не то часа езды на быстром коне, кто его знает, — на равнине не разберешь! — город вздымает к небу тощие башни костелов, трубы трех заводов и серые коробки жилых домов, а дальше сползает грязными трущобами к гнилому ручью и зловонным ямам. Это все.
Кроме этого, ничего нет, всюду поля и поля да земля — пышная, как свежий медовый пряник, сочная, теплая, изрезанная дорогами, где в колеях еще блестят последние остатки снеговой воды.
Первые дни марта прогнали зиму и выгнали людей в поле. Пора пахать. Старый Маленец еще в феврале обошел свою полосу, посмотрел, как она пропитывается снеговой водой, как вода, шипя, исчезает в ней… А когда сосед Кмошко стал смеяться, — больно рано, мол, хлопочешь, — старик ответил:
— Где же рано? Разве зря говорится: «Принес Матей о весне вестей»? А ведь Матей-то сегодня.
Это было на святого Матфея, и Маленец никогда не простил бы себе, если б не осмотрел в этот день участок и не полюбовался на землю. Пусть тысячи Кмошко смеются над ним. Он пошел и увидел: пора готовиться к пахоте. Земля почти совсем готова под плуг. И тогда уже он заметил, что кое-где от глыбы к глыбе протянулась плесень. Теперь она тонкой паутиной опутает все. Пора!
И вот он пашет уже третий день. А на соседней полосе пашет Ратай, дальше Ступка, вон там Хорват. Пашут и на помещичьей земле.
