Тон, каким Ковач это произнес, говорил о затаенном гневе и ненависти. Ковач рассчитывал, что Ратай заинтересуется, начнет расспрашивать; тогда ему, Ковачу, можно будет дать волю с трудом сдерживаемым гневу и печали, чтобы они облегчили терзающее его мучительное напряжение, выйдя наружу, как в половодье река из берегов.
Но Ратай только молча кивнул головой. Маленец с Ондришем тоже молчали.
— Вот они, улучшения-то, — продолжал Ковач, видя, что никто не отзывается. — Ну, в чем тут улучшение, скажите на милость, ежели такая машина вырывает у человека кусок хлеба из рук?
Все повернулись к нему, ожидая, что он скажет дальше.
— Вот, например, я больше не нужен Ержабеку, раз у него трактор!
Маленец выслушал это как нечто вполне естественное, только заметил как бы про себя:
— Понятно, не нужен, коли тот за троих пашет.
— И четырьмя лемехами зараз пахать может! — воскликнул Ковач, чувствуя, что гнев его выходит наружу. — Как мы еще этой осенью на четырех парах волов пахали… А теперь он всем нам, гадюка, напакостил. «Мне погонщики больше не нужны, — говорит хозяин, — ищите себе другой работы, я волов продам». Вот и вышло, что волов паны сожрали, а нас — тракторы.
— Значит, он вас рассчитал? — медленно, серьезно промолвил Ратай.
Взгляд его скользнул по фигуре Ковача от сердитого лица, на котором щетинилась добрых две недели не бритая борода, вниз по могучим плечам и остановился там, где из обтрепанных рукавов высовывались огромные, потрескавшиеся, красные руки. «Такие ручищи, за что ни ухватятся, сразу раздавят либо сломают, — подумал он. — А вот теперь будут без дела…»
— Ну да… рассчитал. Всех троих и рассчитал. Если бы хоть… эх, да что говорить! Держится человек за свой жалкий грош в усадьбе и думает: «Буду за полцены спину гнуть, — да уж ладно: все надежней, чем на заводе». Вот тебе и
Трактор громыхал, стрелял, покачивался на своих широких колесах, ползя по рыхлой земле. Ковач следил за ним злым взглядом, полным вражды и ненависти. Вот оно — чудище из железа и стали, бесчувственное, не знающее ни человеческой усталости, ни человеческих радостей и печалей, у которого вместо сердца мотор, вместо крови — бензин. Оно пыхтит, ругается, злится, словно что-то у него не ладится, словно оно хочет поскорей пожрать расстояние от межи до межи или поглубже зарыться в теплую землю. Упорно хлопочет, словно жаждая похвалы, трудится, ничего не чувствуя и не требуя отдыха, словно желая показать: вот как работает трактор; это не то, что погонщик; тех на каждом повороте женщина водой поить должна, а они потом полчаса лупят волов, которые от усталости с ног валятся, так что их с места не сдвинешь.
Ковачу показалось, будто трактор смеется над ним. Он стиснул зубы; в глазах его вспыхнул злой огонь; но он молчал.
— Проклятый! Здорово пашет!
Ондриш вовсе не хотел задеть Ковача этим замечанием. Но погонщик еще больше ссутулился и процедил сквозь зубы:
— Здорово. Кабы оно только… одним бензином сыто было и наш хлеб не жрало. Чтоб ему пусто было!
На небе не было ни облачка. Солнце заметно склонялось к западу. Горизонт был чист; местами на нем курчавились косматыми вершинами купы акаций или тополей; земля разметалась, глубоко и блаженно вздыхая под долгим лобзанием солнца. Вдали, там, где темнели крыши города, торчали, подобно воздетым над головой рукам, заводские трубы. Только над двумя из трех вилось серое знамя дыма. Третья труба уже давно стояла голым древком без полотнища.
Ковач глядел на город. Теперь только и осталось, что бродить там по улицам, стучаться в дома и просить работы. Он будет ходить, наблюдать людей, от нечего делать пересчитывать плитки тротуара, нерешительно останавливаясь у витрин мясных лавок, слушать глупые, неинтересные разговоры крестьян, для которых жизнь вдруг потеряла всякий смысл. Сам станет одним из них на время. Но не надолго. Своим огромным рукам он, конечно, очень скоро найдет применение. Ведь на этакие ручищи стоит только поглядеть!
Ратай не сразу заметил, что Маленец у себя на повороте давно запряг коровенок в плуг. Только услыхав возглас Маленца: «Н-но, Сиваня, пошла-а!», он спохватился и, словно испугавшись, воскликнул:
— Пора идти!
Но тревога была напрасной: Ондриш уже вел лошадь к плугу.
Ковач остался один. Облокотившись на телегу Ратая, он устремил взгляд на широкую равнину. Крики погонщиков и фырканье трактора вдали сливались в один звук, наполнявший собой весь простор. Иногда к нему присоединялось удивленное карканье одетой в серую жилетку вороны. Несколько этих птиц вилось над свежевспаханной землей, то испуганно взмывая в воздух, то падая обратно обеими ногами на пашню и делая затем два-три шага для равновесия.
Он смотрел на них, и ему стало грустно. Захотелось подойти к ним поближе, спросить — не помнит ли которая из них, что еще прошлой осенью он спокойно шел за плугом и в такт скрипу колесиков прял нить своего внутреннего спокойствия: гнешь спину за полцены, зато надежней… Теплая шоколадная земля!
