Ондриш поглядел вслед девушке. Теперь она уже не казалась ему необычно молчаливой и неподвижной, как раньше. На лице ее появился первый загар, хотя она и опускала черный платок козырьком на лоб. Она скинула жакет, дав свободу своему гибкому стану; желтая, как солома, юбка в сборку колыхалась на ее стройных бедрах. Старые, растоптанные ботинки придавали ей немного смешной вид. В них набивалась глина, и девушке было трудно ходить, а разуваться при Ондрише ей не хотелось.
Пока старики разговаривали, сидя на повороте, она, обернувшись, смотрела на город. Он выглядел как-то по-новому, веселей и чище, словно кто-то выкрасил крыши и самые дома более яркой краской. Она глядела на дым, поднимающийся кое-где из труб, такой мягкий и кудрявый в пастельной дали. Но ее внимание не задерживалось на пестрой шахматной доске покатых крыш: ей хотелось оглянуться и посмотреть на Ондриша, стоявшего к ней боком и с интересом разглядывавшего ее детски-серьезный, тонкий профиль. Превозмогая свое желание, она тем сильней чувствовала на себе этот пристальный взгляд, с любопытством ее рассматривающий, и ее охватывала тревога. Она стала повторять про себя: «Красные крыши… красные крыши…»
Красными крышами выделялся вдали новый район города.
Теперь, погоняя коров и не замечая, что у нее то и дело подвертываются каблуки, она невольно отдалась мыслям об Ондрише.
Она отгоняла эти мысли, но образ его каждое мгновение вновь и вновь возвращался к ней. Всякий раз, подвернув ногу на глыбе земли, она думала: «Как Ондришу неудобно ходить». Ударяя бичом коров, она всякий раз вспоминала бич Ондриша, которым тот весело щелкал, словно из ружья стрелял. Ондриш поминутно вторгался в ее сознание; она все больше запутывалась в какой-то странной паутине, не имея сил противиться, хотя считала, что это необходимо. И сердце ее сжималось от мучительной тоски.
После полудня, когда сеять уже кончили, явился Кмошко. Вынув из кармана лист бумаги и огрызок карандаша и подождав, когда Ратай повернет обратно, он весело закричал:
— Иди подписывай!
— Контракт, что ли?
— Ну да.
Ратай, словно не доверяя, внимательно просмотрел все пункты контракта, предлагаемого оппозицией мелких свекловодов, протестующих против деспотизма сахарозаводчиков и добивающихся лучших условий сбыта свеклы. Просмотрел. Подписей было уже довольно много.
— А Звара подписал? — спросил Ратай, хотя видел, что отчетливая подпись Звары стоит не дальше как в третьем ряду.
— Ты же видишь.
Ратай взял карандаш, послюнил его, положил бумагу на ящик сеялки и с необычайной серьезностью без дальних слов непривычной рукой вывел: «Ян Ратай, малоземельный».
Потом сказал:
— Ондриш!
— И мне?
— Пусть нас будет больше! Это и тебя касается… ведь и ты крестьянствуешь.
И он подал сыну карандаш.
Пока подписывался Ондриш, с другого конца поля вернулся Маленец.
— А вы, сосед, не с нами? — крикнул ему Кмошко. — Не подпишетесь?
— Под чем? — сердито спросил Маленец.
— Да под оппозицией. Вы же знаете.
— Не стану. Ты видишь? Я сею.
— Да и Ратай сеет! — возразил Кмошко. — И я тоже буду сеять.
Маленец поглядел на него с укоризной, словно хотел отчитать его, бездельника. Потом проворчал:
— Я прежде всего сею… а потом уже думаю о других делах.
Кмошко был задет этим замечанием:
— Еще будет время… сеять ячмень. Его лучше всего сеять, когда лист на липе величиной с грош. А взгляните на листья: на них почки только-только распустились. Вы рано сеете!
Маленец, расставив ноги, раздраженный, серьезно ответил:
— И ранний-то сев часто обманывает, а уж поздний — всегда!
— Да будет вам! — вмешался Ратай. — Так как же, сосед? Не подпишешься?
— Нет! Чем она мне поможет, ваша… оппозиция?
— А вдруг поможет. Вот, к примеру, обрабатываешь ты поле под свеклу как можно лучше. И скажем, у тебя хорошо уродилось. Да что ты будешь делать, коли на сахарном заводе назначат низкий контингент и лишнюю свеклу будут брать из милости по дешевке?
— А ты почем знаешь, сколько у меня уродится? Я могу обрабатывать и сеять, как мне вздумается… И бог пошлет, сколько пожелает! Коли мало уродится, ничего не поделаешь. А много соберу — уж как-нибудь пристрою. А насчет этого самого… контингента? Что ж, коли мало будут сахару варить, понятно, и свеклы мало купят, — как же иначе? Тут вы ничего не измените!
Ратая это равнодушие возмутило:
— Не изменим? Нет, мы хотим изменить! Хотим, чтобы сахарный завод покупал всю свеклу в первую очередь у мелких свекловодов, а потом уж у помещиков, потому что помещикам гораздо легче производить ее, чем нам.
— У нас ведь есть организация! Пусть она нас защищает!
Кмошко засмеялся ядовито, злорадно. Засмеялся так, что даже не мог ответить. И это было лучше: Ратай сумел найти нужный тон.
