— Разве ты когда-нибудь видел, чтобы кошка сжалилась над мышью? — сказал он. — Конечно, нет. Так как же ты хочешь, чтобы Ержабек тебя защищал? Хочешь, чтобы тебя защищала организация, в которой дела вершат помещики, члены правления сахарных заводов и тому подобные господа… Не беспокойся, они уж постараются о том, чтобы на сахарные заводы в первую очередь шла свекла помещиков. И по настоящей цене. А тебе скажут: нам не надо! Ты будешь просить, умолять… и отдашь по пониженной цене. А они только того и ждут.
Кмошко захотелось подложить в костер и свое поленце.
— А вы знаете, — вмешался он, — кто был тот господин, что выступал тогда на собрании, которое созвал Ержабек? Который нас уговаривал: «Не поддавайтесь! Будем держаться вместе и тогда справимся с любым, кто вздумает обманывать нас на свекле!» Знаете, кто это был?
Маленец ничего не ответил. Было заметно, что это его очень мало интересует: он стоял, слегка расставив ноги, почесывая спину и глядя на Кмошко совершенно равнодушно, без малейшего любопытства.
Такое безразличие еще больше раззадорило последнего.
— Это был сенатор, у которого целая груда акций нескольких сахарных заводов; он заседает в их правлениях и получает десятитысячные оклады, а с акций — огромные дивиденды и тантьемы. Он и в правлении нашего сахарного завода, и член сахарного картеля, который диктует цены на свеклу и на сахар… И несмотря на все это, в воскресенье он не постыдился кричать: «Кто нас обирает? Кто не дает нам дышать? Кто нам диктует до смешного низкие цены на свеклу? Сахарные заводы! Сахарные картели!» Этот самый господин сенатор сидит в правлении завода искусственных удобрений и поддерживает там высокие цены. А в воскресенье он как ни в чем не бывало сердито спрашивал: «Кто поддерживает недопустимо высокие цены на удобрения? Кто довел до того, что скоро нам придется просить птиц, чтобы они нам поля унаваживали?» Этот господин — в правлении одного крупного банка, и он же как ни в чем не бывало кричал: «Мы должны вырваться из долгов, из когтей банка, должны добиться дешевого кредита!» Такие-то дела, сосед! Вот что говорит и что представляет собой на самом деле этот господин, которому вы верите и который должен защищать вас от сахарозаводчиков и от всего, что нас так мучает и угнетает.
Но Кмошко мог разоряться сколько влезет, — Маленец оставался невозмутим: доводы Кмошко не только не убеждали, но скорее даже раздражали его. И пока Кмошко сгребал в кучу все эти сенаторские акции, дивиденды и тантьемы, тот смотрел на него совершенно спокойно, не говоря ни слова. А когда Кмошко кончил, он поставил вопрос ребром:
— Вы все это видели, сосед?
— Что?
— Эту груду акций…
Кмошко беспомощно развел руками, повернулся на каблуке, несколько раз проглотил слюну и покачал головой:
— Ну, с вами не столкуешься, сосед! Так не подпишете?
— Нет!
Маленец повернулся и пошел к своей сеялке, не обращая внимания на Кмошко. Ратай пожал плечами, махнул рукой и шепнул:
— Оставь его… С ним каши не сваришь!
Маленец обернулся в ту сторону, где стояли Ондриш с Агатой. Ему не пришлось звать дочь. Она сама подбежала к нему, и Ондришу не оставалось ничего другого, как вернуться к своей работе.
Комья под ногами рассыпались, словно гнилушки. Шаг за шагом, шаг за шагом проходили пахари, каждый на своем участке, разделенные межой: Агата подхлестывала пегих коровенок, Ондриш щелкал бичом в воздухе. Агата все еще была под обаянием его слов, простых, сердечных, прозрачных, как ручей… «Господи, чего он мне только не наговорил?» — волновалась она, стараясь связать между собой отдельные запомнившиеся ей слова. В конце концов от голоса Ондриша у нее осталось впечатление какой-то чудной музыки, похожей на шум отдаленного ветра, на шепот земли, понятный не каждому… Ондриш шел, обнимая взглядом весь широкий простор, и тот казался ему тесным для его радостного паренья. Глядя на плывущие над ним облака, юноша искал среди них очертаний, которые напоминали бы лицо Агаты, легкие формы ее тела, изящную линию носа, красивый переход от рта к подбородку. Облака плыли, гонимые золотистым легким ветерком, одни в одну сторону, другие — в другую, с разной скоростью, меняя облик и оттенки, так что Ондришу никак не удавалось уловить все эти изменения, совершающиеся в поднебесье, которому он доверил свою тайну.
Маленец шагал с каким-то ожесточением, глядя в землю, и поминутно открывал ящик сеялки, чтобы проверить, достаточно ли зерна. Он делал это слишком часто; но что прикажете делать человеку, ежели его вывели из себя!
А Ратай, сохраняя всегдашнее равновесие, только покачивал головой в такт своим шагам и, глядя вперед ясным, уверенным взглядом, думал:
«Экий чурбан этот Маленец!»
Под вечер возвращались домой. Когда выехали на шоссе, сеялки тревожно задребезжали, стальные пружины с тяжелыми подошвами на концах запрыгали и загремели.
