Так частенько пререкались и ссорились безработные. И не было в этом никакого смысла. На две стороны разбивались люди, одинаково битые с одной стороны! Речи эти входили в сознание Ковача и уходили из него, как нитка сквозь игольное ушко, не оставляя никакого следа.
Но сегодня разговор начался совсем с другого.
— Уж это так: пока будут капиталисты, будут и кризисы, и безработица!
— Послушай-ка его! Кризисы-то и проходили, а капиталисты оставались.
— Теперешний кризис — совсем другой!
— Какой, а? Какой другой?
— Ну… другой, и все. Весь мир теперь другой.
— А что делать с капиталистами?
— Выгнать их с фабрик, и вообще…
— Ух какой умный! Ведь чтоб работать, нужен капитал!
— Возможно. Но во всяком случае он не должен быть в руках отдельных людей, он может быть общим, всем на благо.
— Пусть нам только отдадут эти фабрики, мы-то уж справимся!
— Наедимся, напьемся, оденемся — и разом все склады очистятся. А работы будет… ой-ой-ой!
— Правильно! — дружно поддержали все.
— Фабрики нам добровольно не отдадут, за это надо драться! Всем нам!
Ковач слушал необычайно внимательно, ловил каждое слово. Как кошка перед мышиной норкой, подстерегал он, чтоб кто-нибудь высказал мысль, которая давно словно свинцом заполняла его голову, давила на сердце, не давала спать. Но не дождался. Кровь его вскипела, когда он понял, что все поражены слепотой и не видят единственной причины своей беды.
— Товарищи, — вырвалось тогда из его груди, — это все — машины! Вы вот все — капиталисты, фабрики и бог знает что еще… а о машинах не говорите!
Он оттолкнулся от стены, мотнул головой, будто хотел порвать все нити, связывающие его с этой бранчливой компанией, и ушел раскачивающейся походкой.
«Все они слепы и глухи, как старый пес, — беспричинно злился он. — Надо, мол, бороться сообща… А дальше что? Вот если б машина, правда, из тумана была, чтоб дунуть на нее — и разлетится. Трепачи! Все умничают, воображают, что мир спасут… Фигу с маслом они спасут!.. Нынче каждый сам себя выручай. Только сам — на свой страх…»
Что-то блеснуло перед ним. Оглянулся — позади пустынный тротуар, впереди бежит служанка с кувшином. Ковач нагнулся, поднял блестящий предмет — и в следующее мгновение он уже медленно шагал дальше, удерживаясь всеми силами, чтоб не выдать свою радость возгласом.
Рука его сжимала десятикроновую монету.
На всякий случай Ковач завернул в ближайший переулок и вышел за город. Только здесь, в поле, он вытянул руку и разжал кулак. Большая блестящая монета сверкала на его ладони. И вдруг… Монета словно исчезла, — Ковач видел теперь только свою огромную руку, твердую и черную, немытую, не нужную, которая месяцами болталась сбоку и не могла заработать ни гроша. Сейчас в ней лежит монета, посторонний предмет, не имеющий никакого отношения к этой руке; монета — случайность, которая могла выпасть на долю любого из жителей города с десятитысячным населением. Радость ушла.
Захотелось швырнуть деньги наземь — закрыть глаза и швырнуть, чтоб не видеть, куда они упадут, чтоб уж никто больше не нашел их, чтоб остаться одному со своими медвежьими лапами.
Потом по лицу его пробежала короткая задумчивая усмешка, ладонь сомкнулась, и монета исчезла в кармане.
Ковач побрел к дому. Закат уже догорал, за ним по пятам наползал бледный вечер.
— Сегодня… Сегодня покончим…
Он даже не замечал, что разговаривает сам с собой. Прошел, почти пробежал полевыми дорогами к другой окраине города, к своей лачуге около рабочего поселка. Жена и дети, наверное, уже спят. Стараясь все же, чтоб жена не заметила, он тихонько отворил дверь сарая и впотьмах нашарил топор. Тот был всажен в колоду, и Ковач мигом нашел его, спрятал под пиджак и, не закрывая двери, чтоб не визжала, снова вышел в поле. Поблизости от поместья Ержабека засунул топор в стог соломы. Потом вернулся в город и ввалился в трактир.
Там сидело несколько незнакомых ему мужчин в компании с накрашенной женщиной. Кто-нибудь из них то и дело вставал, подходил к граммофону, менял пластинки и иголки. Все были пьяны: кричали, разливали вино по столу и непристойно шутили. Пьяные так шумели, что лишь обрывками можно было разобрать хрипение граммофона, который наигрывал чешскую песенку:
Гуляки кое-как уловили мелодию и, подпирая грубым басом визгливый женский голос, подтягивали:
Время неслось, как резвый жеребенок. Ковач допил последнюю стопку. Паленка ударила ему в голову и ноги. Упираясь руками в стол, он тяжело поднялся, заплатил хозяину десять крон и отправился в поле. Быстро миновал мост, перекинутый над рекой, неподалеку от трактира. Под мостом стояла загнивающая мертвая вода, берега были затянуты илом и отходами сахарозавода. В тихую гладь врезался тонкий серп месяца.
