— Все мы, собравшиеся тут, чувствуем, как что-то заставляет нас задуматься над собственной судьбой… Сказано: о мертвых только хорошее… Вот лежит человек, удел которого был похож на удел всех нас, человек, который мог полагаться только на собственные руки. Он лежит перед нами мертвый, но руки его умерли давно, еще тогда, когда он вместе с вами простаивал на углах улиц, жил, ходил и говорил; уже тогда его руки были никому не нужны, были мертвы. Товарищи, сколько из вас, стоящих тут, могли бы сложить свои руки, как он, сколько из вас, которые могут положиться только на свои руки, — не зарабатывают ими и куска хлеба? Сегодня он лежит перед нами мертвый и покорный, но еще неделю назад, еще несколько дней назад он спрашивал себя: «Почему это так? Почему никому не нужна сила моих рук?» И он нашел один ответ, одного виновника — машины! Машины — эти черные, безмолвные чудовища, не знающие ни усталости, ни отдыха, ни сна, которые отбивают хлеб у целых рабочих семей, на которые безработные смотрят с ужасом и враждой. Он пошел и разбил машину, ту самую, которая лишила его работы: он думал, что устранил причину своей беды. Но он убил сам себя! О мертвых принято говорить только хорошее, но его вина была в том, что о причине своего несчастья он спрашивал только самого себя… Защищаться каждому на свой страх? Разбивать машины? Товарищи, ведь это уже было! Рабочие Англии еще сто шестьдесят лет назад разбивали машины, которые отняли у них хлеб, и многие, многие поплатились за это жизнью — так же, как и наш покойный Ковач, а все же мир стоит по-прежнему, и машины продолжают работать…
Грегор помолчал. Он смотрел на черный гроб, взор его проникал сквозь доски — и ему казалось, что там лежит не Ковач, а Нед Лудд, некий чулочник из Ноттингэма, первый разрушитель машин; казалось Грегору, что он перенесся в восемнадцатое столетие и видит весь ужас людей, не понимавших тогда смысла событий.
— Нет, ничего не изменилось! Люди уничтожали машины и множили свое несчастье! Ибо в наших бедах повинны не машины, а система использования машин. Если изменить…
Марек следил за его речью с напряжением и вниманием — и под конец понял, что выводы, которыми Грегор закончил свое прощанье с Ковачем, были теми же, что и выводы в его, Марека, майской речи.
— Бороться не против машин, бороться за машины — вот наша цель и единственное спасение!
Двое полицейских, предупрежденных об участии Грегора в похоронах, вбежали в ворота, но опоздали: могильщики уже опустили гроб в могилу и начали засыпать ее. Люди нагибались, бросали в яму пригоршни земли, и глухой этот стук отзывался во взволнованном сознании барабанным боем, будто призывая в поход.
— Разойдись!
Рабочие расходились, открыто ворча:
— Даже похоронить не дают…
Некоторые из безработных, подальше обходя полицейских, сердились на Грегора:
— Легко ему говорить!
— Нечего было речи произносить. Разве это — прощание?
— И мертвым не дают покоя…
Грохот ударов, которые Ковач обрушил на трактор, и пистолетный выстрел Ержабека, косвенно приведший к смерти батрака, — все это уже отзвучало. Только слабым эхом возвращалось воспоминание о том дне, когда в туманной речке нашли утонувшего, но еще и раненного, истекшего кровью Ковача.
У помещика Ержабека не было оснований скрывать свой поступок. Было совершено покушение на его имущество, которое он вынужден был защищать, налицо был corpus delicti[30] — разбитый трактор, было и прямое покушение на его жизнь — топор-то Ковача остался во дворе и теперь свидетельствует против мертвого.
Когда по городу и по округе разлетелся слух о странной смерти Ковача, Ержабек пошел и заявил о своих действиях. Но прежде чем отправиться в полицию, он вызвал к себе Венделя и старого Балента и спросил их:
— Узнаете топор Ковача?
Он сам в этом не был уверен — ведь все случилось ночью, он только слышал удары, увидел промелькнувшую перед собой черную тень; но все, о чем он узнал на следующее утро, говорило против Ковача: у него, пускай утонувшего, была огнестрельная рана на запястье, и потом — кто еще мог ненавидеть трактор Ержабека, как не батраки, уволенные помещиком?
— Узнаете?
Это был не просто наводящий вопрос — в нем заключалось кое-что другое, что заставило обоих Балентов ответить утвердительно.
— Узнаю, — сказал старик, — это он и есть, видишь?
Балент показал сыну на рукоятку с заводским клеймом, и когда клеймо узнал и Вендель, старший Балент объяснил:
— Его это топор. Он сам рассказывал, что зять привез ему этот топор из Штирии и что такого у нас не достанешь. Я узнаю топор, он часто им хвастался.
Ержабек был очень доволен свидетельством Балента. Зато, когда о нем услыхала Балентка, она так и вскипела, встала перед мужем и сыном, уперла руки в бока и пошла:
— Так вот вы какие! Врагу своему помогаете… да еще против мертвого товарища! Готовы умыть капиталисту окровавленные руки, лезете ему в… Прости, господи, мои грехи, не хочу и говорить, куда! И ты — мой муж? А ты — мне сын? Тьфу!
