На левом берегу однообразно звенели кузнечики, покойно дышали широкие тучные поля, их жирные соки превращались в молоко и хлеб; на правом берегу, в темноте, мигал огнями город, словно таинственная трясина с блуждающими огоньками. А Ковач ничего не знал, он лежал неподвижно, не ведая уже никаких радостей жизни.
А совсем рядом до сих пор орал в тишине ночи трактир, легкий ветерок перескакивал по верхушкам акаций, овевая гнезда диких горлиц, каленый купол неба стоял, запыленный мириадами звезд.
По улице медленно, строго проходила длинная процессия. Впереди несли простой черный гроб. Священник шел перед гробом быстрыми мелкими шажками — он очень спешил, но толпа за гробом не торопилась и медленно приближалась к кладбищу. Здесь не было ни богатства, ни пышности. Мужчины в латаных-перелатаных пиджаках, женщины в старых складчатых юбках с платочками на головах — безработные, рабочие, несколько крестьян да несколько оборванных старух.
Они шагали медленно, молча — только время от времени перебрасывались парой слов и снова замыкались в молчании.
На углу улицы к процессии присоединилась целая группа безработных. Поздоровались с остальными немым взглядом, жестом, слились с процессией и замедлили шаг, опустили головы, погрузившись в думы.
Они не знали друг друга, но всеми владело странное чувство, равно гнетущее всех — будто каждый широко раскрыл внутренний взор, желая постичь, что же такое делается в его душе. Там, впереди, в длинном черном гробу будто лежит их судьба. Будто каждый из них может открыть крышку гроба и лечь туда вместо Ковача, скрестив на груди ненужные руки, которые давно умерли для этого мира. Будто сами они — отбросы этого несправедливого времени — несут в гробу лишь часть собственного больного тела — часть, уже окончательно отгнившую…
И все же что-то восставало в их душе, отбивалось, кричало, что-то металось в отчаянии и тянулось к жизни, какой-то голос, тонкий, почти детский, звучал где-то там, внутри, взывая: «Нет, не так! Не убивать себя, не умирать — а жить! Жить!»
В гробу была сокрыта тайна, немой ужас, вопрос: «Так кончается наш путь? Путь всех нас?»
И многие из провожающих были как восклицательный знак, как ответ: «Нет!»
Дома поредели. Процессия вышла за город. Все вздохнули свободнее. Стесненность отпустила.
— Глупо он сделал, — заметил мужчина с седеющей головой. — Позволил убить себя — и никому не помог…
— Да не убили его.. Может, он сам…
— Помещик сам заявил, что стрелял, так чего же вы говорите!
— Он в воду упал. И истек кровью…
— А может, и утоп — он ведь лицом в болоте лежал.
— Счастье Ержабека!
— Все равно… Печальная судьба!
Балентка, шагающая возле мужчин, проговорила себе под нос:
— Сам себе такую выбрал… да будет земля ему пухом!
Недалеко от ворот кладбища по толпе пробежал шум, шепоток прошел:
— Грегор! Грегор здесь…
Марек вышел из колонны — и правда, прислонившись к кладбищенской стене, стоял депутат Грегор со шляпой в руке и смотрел, как процессия входит в ворота.
— Что ему здесь надо? — спросил кто-то.
— Видно, говорить будет…
— Так ведь Ковач был не ихний!
— Это не важно.
Все сгрудились вокруг уже открытого гроба. Священник прочитал молитву, покропил черную пасть могилы, певчий профессионально затянул:
Вдова Ковача расплакалась сильнее. Трое детей хватали ее за руки, за юбку, жалобно хныкали. Балентка подошла к ним, поддержала ее, успокаивая.
— Утешь тебя господь бог, Катарина, не плачь. Что кому суждено…
Священник с певчим ушли. Марек пробрался к Грегору:
— Будешь говорить?
— Да.
Могильщики подводили под гроб веревки, готовясь опустить его в могилу. Когда им крикнули: «Погодите! Подождите малость! — они бросили веревки на землю, оглянулись и увидели, что на соседнюю заброшенную могилу поднялся Грегор. Толпа притихла, даже вдова Ковача старалась подавить рыдания, теснее прижимая к себе детей.
— Друзья! Рабочие! Мы пришли проститься с нашим товарищем. Мы стоим над гробом человека, который…
Глаза всех обратились к заброшенной могиле, на которой стоял Грегор — молодой и стройный, с гордой головой, над которой ветер шевелил непокорные пряди волос.
