Время тащилось, и Вавро заполнял его чтением, работой по дому и стряпанием скудных обедов, пока мать ходила стирать и убирать в богатые дома. Отправив заявление с ходатайством предоставить ему место помощника учителя в приходской школе, Вавро часто сиживал у окна, погруженный в тихие думы. Ожидание того, что готовит ближайшее будущее, — решение его судьбы, результаты выборов в школе, начало новой жизни — все это наносило на экран его воображения красочные пятна, сливающиеся и смешивающиеся в один неопределенный цвет. Эта неопределенность раздражала его, то вызывая нервозность, нетерпение, то ввергая в апатию: изболевшаяся душа утомилась, обессилела.
Как-то воскресным вечером, за неделю до выборов, мать вернулась домой веселая, радостно улыбающаяся.
— Не хотела я тебе ничего говорить, да уж ладно, скажу. Ходила я к этому… к его преподобию…
Это поразило Вавро.
— Вы ходили к нему?..
— Зашла попросить — если можно, чтоб он на выборах за тебя стоял. Все ему рассказала, как мы живем и что…
— Кто вам посоветовал?
Мать улыбнулась, будто ожидая похвалы:
— Никто. Но так ведь делают. Думаешь, ты один подал заявление? Милый мой, да у них, говорят, уже чуть ли не двадцать желающих…
— А что сказал священник?
— Что они в первую очередь учитывают образование, но примут в расчет и условия жизни кандидатов. Он был очень приветливый, внимательный, хорошо меня выслушал, так что, может, что-нибудь да получится…
Вавро отнюдь не был в восторге от этой вести.
— Вы сказали — двадцать заявлений? Откуда? От кого? Двадцать кандидатов на одно место помощника учителя!
Мгновенно мысль его метнулась к Петеру Зваре — он снова, будто наяву, увидел Петера напротив себя, за столом, и будто долгий, грустный, укоризненный взгляд товарища проникает в самую глубину его, Вавро, совести; и будто видится во взгляде этом, как истекает кровью их давняя дружба…
«Вот как, ты тоже подал заявление, — будто услышал он далекий голос Петера. — Хочешь стать учителем в нашей деревне, да? Что ж, хорошо, будь им! Из окон школы будешь видеть, как я в заплатанных штанах иду в поле, вывожу навоз, щелкаю кнутом, пожалуйста… я не сержусь. Только не знаю, как сделать, чтоб школьный совет предпочел тебя мне, жителю нашей деревни… Если б мог, я бы помог тебе, но как… право, не знаю…»
Будто в тягостном сне ощущал себя Вавро. То лишь шептало что-то в потаенном уголке его души, то незримая чья-то рука касалась больной совести, — но это сокрушило его, подкосило, сбило с ног.
«Я не хотел, Петер, прости! Я забыл, что…»
Ах, нет! Этого не могло быть. Забыть лучшего друга, забыть и драться именно с ним за единственный кусок хлеба?
Вавро молчит, а глаза его — два колодца, наполненные страданием. Слышишь, что говорит твой друг Петер: «Если б мог, я помог бы тебе…» А Вавро? О чем он думал, когда писал заявление? Зашел ли хоть к Петеру спросить? Зашел к нему рассказать о своем плане, узнать, не думает ли и Петер об этом месте? И каково ему будет, если на самом деле станет учителем у них в деревне и встретится с Петером, оставшимся ни с чем?
— Мама, я хочу забрать назад свое заявление, — бросил он сразу изменившимся голосом. — Заберу и подам в другое место…
— Что ты, несчастный мальчик! — Мать даже за стол ухватилась, чтоб не упасть. — Что ты?! Теперь, когда я уже поговорила со священником, ты хочешь отказаться? Почему?
— Почему?..
Вавро и сам надолго задумался над этим вопросом.
Открыть матери подлинную причину своей мгновенной вспышки? Сказать ей: мне больно оттого, что я изменил дружбе? Сказать ей, что у Петера гораздо больше шансов и прав на это место? Она не поймет его, не поймет, насколько серьезна причина, побудившая его так решить.
— Да говори же!.. — настаивала мать.
— Не думаю, что выберут именно меня, — он впервые выразил сомнение перед матерью, которая до сих пор жила в радостном предчувствии новой жизни. — Вы сами говорите, что там у них двадцать заявлений… Тут, право, слаба надежда на успех…
— Дурачок, — стала она утешать сына, погладила по голове. — А вдруг именно тебе и выпадет счастье!
Ее теплый, любящий тон не мог разогнать сомнений и тоски Вавро.
Последнюю неделю перед выборами Вавро словно жгли на раскаленных углях. Все раздражало, беспокоило, отталкивало, за что ни возьмись; раскроет книгу — не слова, а отдельные буквы кружатся в дикой пляске, он не понимал их смысла, и единственным, что еще сохраняло какую-то связность, были его расшатавшиеся мысли, а они всегда приводили к одному и тому же — к Петеру.
Сколько раз за эту неделю порывался Вавро уйти из опостылевшей комнатушки, побежать полями в деревню, схватить Петера за руку и одним духом выпалить и извинение и просьбу: «Прости! Прости!» Но тотчас приходило соображение, что он ведь ничего не знает о Петере, может быть, тот и не подавал заявления, может быть, ищет работы в другом месте, а то решил избрать другую профессию…
Вавро мучило, что они ни разу не встретились во время каникул, и он теперь опасался: сможет ли их горячая верная дружба развеять холодную тень, которая, казалось ему, ляжет между ними в воскресенье.
