«Да ведь мы толкуем о работе, господа, о совершенстве в работе, об опыте! Разве мы, с нашей долголетней практикой, не больше можем?.. Да я десятерых молодых посрамлю! Наша ли вина, что от работы у нас волосы побелели?»
«Так, так», — соглашались некоторые.
А другие возражали:
«Что ж, мы заслужили немного отдыха».
«Ничего против этого не имею, — на все стороны посверкивали очки, — желаю такого отдыха кому угодно, но за себя скажу: мне такой отдых претит. Думаете, не хожу я каждый день на станцию, не смотрю на бывший свой склад, где я проработал столько лет? И больно делается, когда видишь: пришел новый человек и перевернул все вверх ногами — новый порядок, новый дух, все новое. И думаешь: для того ли ты старался, не спал ночами, соображал, как работать лучше и точно по предписаниям, чтоб теперь смотреть на все это… и молчать? К чему тогда была вся моя работа? Эх, господа!..»
И он тогда с сожалением посмотрел на свою пенсионную книжку, будто взвешивая, стоило ли ему так трудиться. Вавро бросил тогда взгляд на книжку, увидел — тысяча шестьсот восемьдесят шесть крон — и в глазах его зарябило.
«Нам неплохо живется», — примирительно заметил кто-то.
«Можем жить спокойно».
«Даже выпить, когда захочется…»
«Ведь вот и вы тоже, — засмеялся, обращаясь к старичку, его сосед и шутливо погрозил ему пальцем. — Разве не встречаю я вас иногда в вокзальном ресторане? Признайтесь-ка!»
«Да я и не жалуюсь, — защищался, смеясь шутке, старый складской служащий. — Боже сохрани! Мне хватает, живу в собственном доме, дети обеспечены, — нет, я не жалуюсь. Но без работы, господа, без работы я просто не могу жить!..»
В эту минуту — Вавро вспоминал все яснее и яснее — на почту ввалились торговцы, направляясь к окошку, где выплачивали пенсии. Это и положило конец разговору, и как бы вырвало его из состояния ошеломленности тем, что он услышал.
«Мне хватает, живу в собственном доме…» — ударами большого колокола звучали в сознании Вавро слова пенсионера. Сердце его учащенно билось.
Он вскочил, встал посреди холодной и безмолвной комнаты, стиснул руками трещавшую голову и воскликнул:
— А нам-то что же делать? Мы голодаем… и нет у нас своего дома!
В тот день Клатова с нетерпением дожидалась минуты, когда к ней придет сын.
И не дождалась.
А дни ползли, и не было им конца.
Вавро вышел с биржи труда как слепой. После темного коридора муниципалитета свет улицы его чуть ли не ошеломил. В первое мгновение он прикрыл глаза и шел по памяти, без цели. В переулке просигналил автомобиль, со двора, где была кузнечная мастерская, вывалились клубы едкого дыма: кузнец прижигал копыто лошади. Резкий ветер несся по улицам, подымая пыль, срывал с деревьев сухие листья. Ряды домов стояли тихие, отчужденные — люди позакрывали все окна.
Вавро дошел до противоположной окраины. Немножко удивился этому — и двинулся обратно.
Итак, он зарегистрировался на бирже.
Стал просто номером…
В воскресенье он отправился к Петеру. Потеплело, стоял ясный осенний день, какие бывают при слабых заморозках.
— Ничего? — спросил его Петер.
— Ничего.
Они вместе вышли за деревню. Свекловичные поля местами уже были перекопаны, зеленели озимые, отдыхали пашни.
— А я уже с этим смирился, — сказал Петер. — Буду крестьянствовать вместе с отцом. Хотя это так… странно. Никто из нас на это не рассчитывал.
А Вавро думал: какой Петер счастливый! Хоть клочок земли… Над головой крыша отцовского дома, каравай хлеба, крынка молока. А у меня что?
Немного погодя он заговорил:
— Я записался на биржу труда. Я уже на все готов. Только страшно это… Если б ты знал, как это страшно! Знаешь, как представлю себе все это — собственное бессилие и убогость, как подумаю, что вот мы молоды, здоровы, а вынуждены прожить впустую или умирать… Когда увижу, что на наши места садятся по протекции разные барышни или старые сморчки — я бы… А что нам делать? Иной раз думаю: отрубили б мне руки, голову бы отрубили — и ничего бы не изменилось, никому они не нужны, никто их не требует. Ах, если б я хоть разучился есть!
В поле у распятия встретили Ондрея с Агатой. Они шли, взявшись за руки, и казалось — серебристый свет слабого солнышка слетел в их прояснившиеся глаза.
Разминувшись с ними, Вавро остановился и спросил:
— Знакомое лицо… Кто этот парень?
— Ондрей Ратай, ты, верно, его уже видел. Хороший парень. А девушка — его милая. Только… отец не разрешает ей с ним встречаться. Видишь, у всякого — своя тень…
Веселый смех Ондрея долетел до них.
— Ну, верно, эта тень не так уж страшна. Слышишь, как смеются?
Ондрею с Агатой было отчего смеяться. Им было весело — они были счастливы.
Маленец часто признавался себе, что бороться напрасно. Зря грозил он Ондрею. Зря следил за Агатой, куда бы она ни пошла. Но…
