Стоял теплый вечер, на небе мигали веселые звезды, а от темного соснового бора тянуло смолистым ветерком. Во всю ширь над краем опустилась на отдых тишина, и только над избой Кубалика ее раздирали в мелкие клочья. Не было глотки, которая не гаркнула хоть бы раз, не было руки, которая не взметнулась бы над головой под яростный свист и улюлюканье, не было сапожка или затрапезного крпца, которые не отпечатались бы в пляске на утрамбованной площадке риги.
На свадьбу собралась молодежь со всех окрестных хуторов. Из деревни тоже пришел кое-кто. Мутной рекой текло веселье: в безысходные рыданья цыганских скрипок то и дело вплетались взвизги девушек, которых парни тискали по углам во время танца. Свист, крики, смех, песни и ругань сливались в один гремучий поток. Даже неистовые смычки цыган не могли заглушить это горластое чудище, исходившее буйной молодостью и жаром выпитой водки. На щеках, словно яркие алые цветы, пылал румянец. По цветку не угадаешь, каковы будут ягодки. Да и кого это заботит?
А в избе у Кубалика, в тесной, низкой горнице, сидели мужики и бабы. В углу под потемневшей иконой богоматери — жених с невестой. Образа святых нагоняли тоску, как бы загодя готовя молодых к тому, что отныне им предстоит нести тяжкий крест. В избе тихо: обессилев от затянувшегося пиршества, гости даже языком не ворочали. Язык словно увязал в густой каше, глаза слипались от тяжкой одури, стаканы на столе стояли пустые: никого больше не тянуло наливать. Старого Кубалика давно сморил сон, и он повалился на постель в чем был: в крпцах и в шляпе. Никто и внимания не обратил. Мужики, свесив голову на грудь, бормотали что-то себе под нос, а бабы, которым водка сегодня слишком сильно ударила в голову, шатаясь бродили по горнице и незряче тыкались в дверь, чтобы выйти и отдышаться на свежем воздухе.
Но жених Штефан Кубалик был доволен свадьбой. Вот и угостили не хуже других: славно поели, а водка даже осталась. Хорошую водку продал ему Винцо Совьяр. На других свадьбах в этот час только бы разохотились выпить, а у него каждый уже выпил досыта.
Штефан, сидевший под темными образами, встал и робко предложил:
— Спели бы, люди добрые!
Призыв остался без ответа. Немного погодя один мужик, вытянув сухую длинную шею, смешно, по-петушиному закукарекал:
На середине куплета голос у него, как это сплошь и рядом случается и с петухами, сорвался, да как раз в тот момент, когда кое-кто собрался было подтянуть. Песня не ладилась. Штефан вышел из-за стола и вместе с Качей отправился к танцующим в ригу. Там балаганил на потеху молодежи основательно захмелевший Шимон Педрох. Он приглашал всех по очереди, но ни с кем не смог сплясать: ноги у него заплетались, голова кружилась, удивительно, как он еще держался на ногах. Музыка на мгновенье смолкла, и он сказал:
— Наверно, сегодня святой Петр у райских ворот ни одного нашего не спросит, откуда он. Как почует изо рта запах сивухи, ага, скажет, мне все ясно! Все вы на одну колодку, все пьете. Пшел отсюдова!
Подойдя к музыкантам, он крикнул первой скрипке:
— А ну-ка, сыграй что-нибудь!
Музыканты заиграли всем известную, распространенную мелодию, и Педрох, покачиваясь и бормоча себе под нос, указательным пальцем отсчитывал такт. Все уже начали терять терпение, когда он вдруг запел на этот мотив только что сложенный куплет:
Молодежь встретила песню взрывами хохота и одобрительными возгласами. Зная Педроха, все ждали, что он на этом не остановится. И действительно Педрох снова запел:
В неукротимом восторге все бросились к Шимону. Каждый спешил его похвалить, похлопать по плечу, несколько парней потащили его в угол, где дружка разливал вонючую водку. Но Педрох уже не мог пить. У него потемнело в глазах, и держась за стенку, он неверной походкой побрел прочь. Звуки музыки, голоса теперь доносились до него как бы издалека.
К нему подошла Зуза Цудракова.
— Не валяйте дурака, Шимон, отправляйтесь домой! Что скажет Агнесса, когда узнает?
Они пошли домой вместе, но Зузе вскоре пришлось пожалеть об этом: Педрох то и дело падал и с трудом поднимался на ноги, всем телом наваливаясь на Зузу, так что она почти волокла его на себе. На поляне в буковой роще Шимон вдруг вспомнил о жене и заартачился:
— Не пойду домой!
Он улегся под деревом, и теперь уже никакими силами нельзя было сдвинуть его с места.
Зуза одна побежала через рощу вниз. На опушке остановилась отдышаться. Она чувствовала себя обессиленной танцами, одурманенной противным запахом сивухи, тяжелым дыханием объевшихся гостей, а сейчас ее пьянил аромат поляны, густо поросшей тимьяном.
Она осторожно опускалась вниз по склону, как вдруг ее окликнул знакомый голос:
— Ты и белого танца не дождалась?
