Крестьяне ходили за своими кредиторами и упрашивали: «Подождите, христа ради!» Ходили от судьи к адвокату, в налоговое управление, умоляли судебных исполнителей: «Повремените до зимы, вот начнется вывозка леса, тогда уж и заплатим…» Но если даже повременят и дадут отсрочку — разве это спасет положение? Не убывающие, а наоборот, растущие из-за процентов суммы долгов преследовали должников даже во сне; любая выручка целиком шла на то, чтобы заткнуть алчную пасть чьего-то преуспеяния, и не доставляла ни малейшей радости. Кустари, в прежние времена самодовольно наевшие брюшко, забыли про свой гонор, когда пришлось затянуть ремень на последнюю дырку. Кляня судьбу, они в поисках причины своего тяжелого положения попадали в заколдованный круг, из которого не видели никакого выхода.
Каждый искал такой уголок, где можно было поделиться своими невзгодами и тем самым отвести душу, утолить горе сознанием, что катастрофа не миновала и других. И если встречали человека, которому жилось полегче, слушали его неохотно, в душе завидовали и утешались тем, что скоро и ему несдобровать… В этой гнетущей обстановке трактиры вырастали, словно поганые грибы. Люди попадались на эту приманку, как мухи на клейкую бумагу, выставляли напоказ свое горе и впадали в еще большее отчаяние. Тут спускали последние гроши, пили в долг, отсюда брали начало поступки, за которые грозила загогулина соответствующего параграфа, тут давала трещину устоявшаяся, затхлая мораль средних слоев, и дальше все катилось по наклонной плоскости в омут и беспросветный мрак…
В это время в городе объявилось новое лицо по имени Минарик, откуда-то с Грона[11]. Он обошел окрестности, осмотрел городок, завязал знакомства с нужными людьми — и вскоре открыл трактир в том конце города, где уже шло строительство новых домов и предполагалась сплошная застройка. Многие граждане, заботившиеся о доброй славе города, с негодованием поглядывали в сторону трактира; неподалеку от него возводили большой дом культуры, на строительство которого собирали деньги по всему краю, причем было оговорено, что в доме культуры не допустят никаких распивочных, — и нате вам: не будет в доме культуры, так есть поблизости.
Распивочная — да еще какая!
Мало одного зла — алкоголя, тут вдобавок еще и карты, и девицы… Трактир гудел до глубокой ночи, вино и водка лились огненной рекой, граммофон ревел и хрипел, как пьяница, и мало чем отличался от пьяных голосов посетителей. Мужики повалили в трактир посмотреть на новое чудо, извозчики и городская молодежь ночи напролет проводили за картами, и живущим картами шулерам всегда удавалось ободрать кого-нибудь как липку. Железнодорожники каждое первое число оставляли здесь половину своего жалованья, и нередко жена, поспешавшая спасти хоть малую толику, ощупывала лишь пустые карманы. Поговаривали и о кражах; действительно, в трактире ошивались какие-то темные личности, и, пока гости предавались разгулу, они не теряли времени даром.
Местная полиция частенько пьянствовала здесь наравне со всеми, а власти упорно игнорировали сообщения о творившихся тут оргиях и ограблениях. И только когда по городу и всей округе разнесся слух, что пьяные выгнали ночью от кельнерши молодого чиновника, не успевшего прихватить с собой даже брюки, а в другой раз проститутка обобрала женатого ремесленника и тот с горя чуть не повесился на первом же дереве, — господа убедились, что пора вмешаться. Только сейчас они спохватились, что у Минарика, собственно, нет никакого права содержать трактир, что поданное им прошение о патенте до сих пор не удовлетворено, а сам факт подачи прошения еще не дает права на открытие заведения. Однако Минарик знал массу случаев, когда влиятельные чиновники охотно шли навстречу предпринимателям, и поэтому ничуть не испугался, когда городское управление запретило ему продавать спиртное, а его вызвали к уголовному судье.
Дожидаясь перед дверьми кабинета, он повторял про себя доводы в свое оправдание, еще раз продумывал и уточнял план боевых действий и ни на миг не допускал мысли, что ему придется распроститься со своим процветающим трактиром. Правда, он еще не знал судью по уголовным делам, поговаривали, будто он очень строг; да разве не все судьи одинаковы?
— Богом клянусь, пан судья, меня тогда и дома-то не было, я был на работе! — послышался из-за двери голос какого-то парня.
— Не морочьте мне голову… все это пустые отговорки! — рявкнул судья так, что двери задрожали. — Дебоши устраиваете в деревне… к прохожим по ночам пристаете… все это подпадает под соответствующие статьи закона!
«Ага, — сообразил Минарик, — нарушение ночного покоя. Ишь как расходился, можно подумать — трезвенник, хмельного в рот не берет».
Когда судья отпустил парня, которого сам бог не уберег бы от штрафа, Минарик вошел в кабинет. Судья сидел за письменным столом, перед грудой дел, лощеный и элегантно одетый. Он даже не поднял глаз и продолжал углубленно изучать бумаги. Его седеющая голова с острой макушкой как бы господствовала над тишиной, царившей в кабинете.
