— Вот это гадалка! — восторженно забормотала одна тетка, которую, очевидно, проняло до глубины души. Остальные только сердито зашикали.
— …и будет у вас два мужа: с первым вы хлебнете горя; зато второй будет добрый, заботливый. Будут у вас болеть спина, голова, желудок, почки, а также ноги, будет донимать колотье в боку, сильный жар, кашель и головные боли. Второй муж только в том случае окажется хорошим, если родился в мае, июле или феврале…
Бабы вокруг даже рты пораскрывали: столько удивительного больше нигде не узнаешь, кроме как у гадалки! Пойдут теперь разговоры по деревне, и новые толпы любопытных женщин опять соберутся здесь, чтобы из уст мудрой гадалки узнать свою судьбу. Придут они спросить о своих ушедших на заработки мужьях, узнать, что их ждет: счастье или беда, придут посоветоваться о своих недугах, о заболевшей скотине. И поэтому любопытству не было предела: ведь речь шла о чужой судьбе, расписанной такими безрадостными красками.
А у Зузы просто душа разрывалась: слишком слаба она была и слишком доверчива, чтобы с легким сердцем перенести уйму предсказанных страданий и горестей.
У нее пошли круги перед глазами, истома сладкой пеленой окутала ее, словно для того, чтобы она не так сильно ударилась, когда упала без чувств.
Ее не успели подхватить. Она упала у столика — хорошо, хоть волшебную книгу не задела, — и глухо стукнулась головой о земляной пол.
Из полотенца у нее выпал комок масла — прямо к ногам гадалки.
Чем сильнее нужда наваливалась на горожан и жителей окрестных деревень, чем больше росла неуверенность в завтрашнем дне, как гора нависая над головами крестьян и ремесленников, тем больше трактиров открывалось по всей округе. Эти два явления были взаимосвязаны.
Как всегда, крестьяне пахали, боронили, сеяли, осенью снимали урожай, один год больше, другой — меньше, на тех же самых выгонах пасли скот и продавали его в город все тем же мясникам. Круг занятий оставался обычным, но прибавилась какая-то неимоверная тяжесть, от которой спасу не было; казалось, ненасытный упырь высасывал из них всю кровь. Земля под ногами и то уже не была такой надежной, как прежде.
Земля, которая дала жизнь стольким поколениям и вселяла чувство уверенности, теперь будто превратилась в болото, под зыбкой поверхностью которого таится бездонная черная трясина. Хозяева не смели загадывать на год вперед, самое большее — на завтрашний день. Если удавалось продать теленка или центнер овса, они, зажав в потной ладони засаленные бумажки, уныло размышляли: заплатить проценты по ссуде или отдать в счет долга кузнецу? Или рассчитаться с трактирщиком и лавочником хоть за часть взятого у них товара? Сердце, бывает, разболится от дум. Заплатить лавочнику — разозлится кузнец. А отдашь долг кузнецу — узнает лавочник. И вдобавок, крестьянина преследует банк, а с ним шутки плохи. Внесет проценты в банк и умоляет: «С долгом уж повремените немного, будьте так добры!» Беда грозовой тучей висит над головой крестьянина: кредиторы в любой момент могут схватить его за горло. Стоит появиться в деревне человеку, одетому по-городскому, с портфелем под мышкой, как у мужика мороз по коже. При виде его немедленно приходит на мысль судебный исполнитель — как тут останешься спокойным!
Кустари в городе сидели без дела. Канули в прошлое времена, когда они занимались настоящей работой. Самолюбие мастеров уязвляла необходимость перебиваться случайной работенкой. Сапожник мог на пальцах пересчитать, сколько заказов удалось ему получить за целый год, а заплаты и набойки — не та работа, чтобы ею гордиться. Портные украдкой перешивали старье и с нескрываемой злостью косились на магазины готового платья фабричного производства. Кузнецу не оставалось ничего другого, как согревать над горном праздные руки, пока ученик уныло постукивает молотом по наковальне, выпрямляя ржавый гвоздь. Все погрузилось в беспросветную тьму. После нескольких лет необычного оживления, когда работа кипела и веселье тоже било ключом, наступила пора тихого прозябания. Собрали налоги за несколько лет сразу, и пресловутая гордость мастеров лопнула как мыльный пузырь. В довершение всего последовали экзекуции — описи имущества.
Бесполезно было тешить себя воспоминаниями о добром старом времени: настоящее становилось все более безотрадным, и думать о прошлом, не находя в нем предвестий лучшего будущего, значило открывать доступ слабости и отчаянию. И это убийственное состояние беспомощности, бессильное отчаяние служили благодатной почвой для возникновения все новых и новых трактиров. Они плодились в деревнях с такой быстротой, что поистине пить должны были все, «кто в бога верует», включая женщин, а молодежь и подавно. В трактирах заливали вином неизбывную боль, которая неизвестно с чего привязывалась к людям, промывали мужицкие глотки, сдавленные невидимым врагом.
