— А в чьей спальне выбили окна — у фарара или у кухарки? — спросил Педрох, пряча усмешку.
— А тебе что? — набросились на него Юро Кришица, живший под горой, и угрюмый Мартикан.
— Да я думаю… хорошо бы хоть одна спальня уцелела, чтобы не холодно было… пану фарару…
Шутку не поддержали, а Мартикан, сверкнув на него злыми глазами, пригрозил:
— Что, Шимон, тоже за решетку захотелось? А не хочется, так молчи и не суй нос не в свое дело!
Но Педроха мало огорчило, что брошенное им семя попало на каменистую почву и шутка не вызвала смеха. Он понял, что сейчас шутить не время, и потому отошел к другому столу, где сидели старый Гущава, железнодорожник Шамай и Винцо Совьяр.
Но даже Шамай, который недавно, забыв свою государственную службу, на глазах десятского скомкал окладной лист и швырнул его наземь, теперь спасовал перед суровой действительностью, что как бурный, пенистый поток вдруг наткнулась на преграду привычного, веками воспитанного, уважительного отношения к духовному наставнику. Это отношение требовало бережного почтения к его особе. Шамай заколебался и сказал:
— Я тоже против, чтобы отдавать на церковную школу наши кровные деньги, но… так обойтись с фараром…
Все его поддержали:
— С постройкой школы мы не согласны. Пусть платит государство. Но фарар все-таки ни при чем… чего же бить у него окна?
— Бить или не бить — дело сейчас не в этом, — вмешался наконец Совьяр. — Он против вашей воли, против воли всех нас затевает постройку школы, и надо ему показать, что мы не согласны… Конечно, стекла бить ни к чему, об этом я не говорю. Однако, если бы не вчерашнее, церковный совет проголосовал бы за новую школу, и поздно было бы кулаками размахивать… А так каждый раскрыл рот. Я об окнах не говорю, с этим можно… и не согласиться…
Совьяр явно пытался избавиться от угрызения совести, как от грязных сапог. Но все это говорилось только для вида. В глубине души он был убежден в правильности случившегося, интерес к общественной жизни был пробужден, и, если бы не арест Юро Карабки, Совьяр был бы вполне удовлетворен. Его только мучил страх, что заварилась слишком густая каша и в ней легко увязнуть тем, кто, возможно, выплыл бы из жиденькой.
Больше всего он боялся допроса Юро. Юро, парень молодой, неопытный, легко может признаться и рассказать, что Совьяр напоил всех троих своим зельем перед тем, как идти к фаре. Каждый может подтвердить, что Юро никогда раньше не пил, и, естественно, первое знакомство со спиртным одурманило его и привело к тому, что случилось. Ведь удрали же другие, привычные к водке, неузнанными. А скажи Юро хоть слово — Совьяру конец…
В тот же день под вечер к нему пришел необычный посетитель. Совьяр, сидя у стола с «Пролетарием» в руках, услышал во дворе незнакомые шаги и голос жены, которая приветствовала кого-то с большим почтением.
— Марш отсюда! — сказал Совьяр двум своим дочерям, которые, пыхтя, читали по складам какую-то книжку. Лампа, висевшая высоко под потолком, светила так тускло, что можно было испортить зрение, но Совьяр уже привык к этому и по вечерам читал мало: ему хватало дня.
— Ну, быстро!.. Кто-то идет!
Не успели девочки спрятаться в угол за печку, как распахнулись двери и на пороге выросла здоровая, крепкая, еще стройная фигура молодого фарара. Он остановился в дверях, молча обвел черными глазами комнату и медленно поздоровался, вкладывая в каждое слово особый смысл:
— Благослови вас господь!
Совьяр в первую минуту застыл, словно пораженный громом. Мелькнула мысль о вчерашнем событии, горло сжало, точно его сдавил кто. Однако Совьяр взял себя в руки и, приветствуя фарара, предложил стул. Фарар отказался. Всем своим видом он стремился показать, что пришел не просто так, а по очень важному делу. Наконец он резко выкрикнул:
— Это вы организовали нападение на фару!
Он бил наверняка, как опытный кузнец по наковальне. Правда, наковальня под ударом звенит, а Совьяр онемел. Он не привык к открытому нападению и не ожидал его.
Слова фарара обрушились на него, словно вихрь, и он почувствовал, как внутри что-то оборвалось, утратило равновесие и закачалось. Когда же он кое-как пришел в себя и понял, что его молчание может показаться подозрительным, то счел необходимым ответить:
— Нет!.. Я ничего не знаю!
