Постепенно бабы перестали навещать Зузу Цудракову. Она никогда толком не отвечала на их вопросы, и им надоело к ней ходить. Это вовсе не было проявлением обиды с их стороны, просто им казалось, что Зуза совсем помешалась и что с ней приключилось нечто такое, чего им не понять. Шушукаясь между собой, в глубине души они были уверены, что в Зузу вселилась нечистая сила, сбивающая ее с пути истинного, что Зуза попала в заколдованный круг, откуда нет выхода. Поговаривали, что неплохо было бы привести к Зузе ворожею, — пусть она выгонит злых духов из нее самой и из ее дома, — или позвать Адама Прахарика: этого сколько раз арестовывали, а он всякий раз как ни в чем не бывало возвращался домой, к своим, и помогал им советами. Однако ни одна из баб не отважилась заговорить об этом с Зузой. Они знали, что Зуза откажется, и не потому, что не верит прорицателям, а потому, что боится узнать о еще большей катастрофе и новых, еще более тяжелых, ударах судьбы.
Тогда, весной, гадалка прочитала Зузе по книге ее судьбу — речь там шла о двух мужчинах, — и вот все исполнилось до последнего слова. Теперь Марек, ее первый муж, гниет где-то в Америке, хотя, сказать по правде, с ним Зуза никакой радости не видела.
В пространстве и времени, доступном их примитивному пониманию, сбывались вещие слова, и до гигантских размеров разрасталась уверенность, что существуют сверхъестественные силы и явления, которые до поры до времени не видны, но проявляются загадочным образом и потому нужно безоговорочно верить в них.
Как-то раз к Зузе снова заглянула тетка Туткуля. Послонявшись по избе, она сунула свой любопытный нос во все углы, а потом, как всегда, завела:
— Жаль мне тебя, Зузочка…
Зуза молчала. Сидела за столом напротив тетки и как воды в рот набрала.
— Поговаривают, будто хозяйство у тебя совсем разваливается. Ты уж как-нибудь продержись… с божьей помощью перетерпишь год в трауре, а там…
Зуза встрепенулась и переспросила:
— А там?
— Ну, какой-нибудь мужик найдется. Иначе намаешься.
— А с мужиком и подавно, — отрезала Зуза. — Не хочу.
У Ту тку ли еще что-то вертелось на языке, но она больше ничего не сказала и вскоре засобиралась домой.
Как-то ночью, уже в конце ноября, возле избы вдовы Карабковой послышался подозрительный топот, бормотание и возня. И прежде чем Карабкуля успела очнуться от сна, кто-то так забарабанил по стеклу, что оно только чудом осталось цело, и диким безумным голосом закричал:
— Откройте! Ради бога…
Карабкулю словно подбросило на кровати, и она шлепнулась босыми ногами прямо на земляной пол. Перепугалась до смерти. Сердце сжало, как тисками, она не могла дух перевести и вся дрожала. Подбежала к двери, прислушалась и почувствовала, что кто-то, навалясь на дверь, глубоко и тяжко дышит, будто ловит ртом воздух. Слушала она недолго, но тот, кто ждал, потерял терпение и несколько раз так ударил ногой по низу двери, что она затрещала.
Карабкуля — странное дело — даже не спросила, кто это. Сгорбилась, словно в ожидании сильного удара, затаила дыхание и — отворила. Дверь распахнулась настежь, и Карабкуля отлетела в сторону. От волнения и страха она не удержала дверь, как не удержала и бесчувственное тело, перевалившееся через порог в сени…
Кругом стояла тьма, густая, липкая, непроглядная. И хотя это бесчувственное тело на земле не отзывалось и слышалось только бормотанье да обрывки бессвязных слов, Карабкуля узнала своего сына.
Жуткое ощущение, будто ее ударили дубинкой но голове, повалили наземь и режут на куски, охватило ее. Сердце сжалось в маленький невесомый комочек, в котором не осталось ничего, кроме невыносимой боли и горечи, руки ослабели, стали вялыми, колени подламывались.
Она попыталась поднять Юро, но не смогла сдвинуть его с места. Заломив над головой сухие руки, мать уставилась в густую тьму обезумевшими от горя глазами и простонала:
— Господи боже… боже мой… За что ты меня так наказываешь!
Немного погодя Юро, держась за стену, сам встал на ноги. Они были мягкие, точно ватные, и не держали его. Едва доплетясь до стола, Юро свалился на лавку и ударил кулаком по столу:
— Жрать хочу!
Карабкуля была не в себе. Она никак не могла вспомнить, что есть в доме. Наконец принесла горшочек простокваши и со страдальческим видом, выражавшим ее бесконечное горе, поставила его перед Юро. Но Юро уже забыл, о чем просил, одним взмахом руки сбросил горшок на землю, и тот отлетел к печке. Горшок разбился, простокваша разлилась.
У Карабкули было такое чувство, будто сын ударил ее по лицу. Однако, преисполненная материнской любви, несмотря на причиненные сыном страдания, она подошла к Юро, положила руку на его взлохмаченную голову и спокойно, даже робко спросила:
— Что с тобой, Юро?.. Скажи.
Юро, уже забывшись, сидя задремал, но от прикосновения материнской руки вздрогнул в испуге и грубо крикнул:
— Убирайтесь… Оставьте меня в покое!
Возможно ль? Неужели этот грубый, хриплый и пьяный голос принадлежит ее Юро?
