Слишком велик был его испуг, глаза растерянно замигали и зажглись бессильным гневом, как глаза человека, которого разоблачили. И хотя фарар пока еще не разобрался во всем, он был твердо убежден, что прекращать наступление нельзя. Нельзя хотя бы потому, что напал он вслепую, не имея никаких оснований, но добиться своего хотел любой ценой. Он знал, что крестьяне взбудоражены, потрясены вчерашними событиями. И все-таки он ни от кого не слыхал даже намека на виновника, зачинщика нападения, хотя все сходились на том, что сам Юро Карабка до этого не додумался бы. Этот честный, воспитанный в строгих правилах парень наверняка действовал по наущению того, кому это было нужно… Фарар, размышляя, кто бы это мог быть, так ни на ком не остановился. Мужики? Конечно, в случае строительства школы на них легла бы вся тяжесть общественных налогов, но среди тех, кто вставал сейчас в памяти фарара, пожалуй, не было ни одного, кто решился бы на такое. Кричать, угрожать, не соглашаться, протестовать против налогов и начальства — это они могли, но бить окна? Нет, на это они не способны. На подозрении у него остался только Совьяр. Но ведь постройка новой школы его почти не затрагивала: больших налогов он не платил. Фарар был в замешательстве и никак не мог распутать этот клубок.
Уходя, он решил повторить атаку, чтобы Совьяр не заподозрил, что первый раз он действовал вслепую:
— Ничего не знаете? Так я вам напомню! Жандармы напомнят! — Он круто повернулся на каблуках и, не прощаясь, выбежал во двор, а оттуда на дорогу.
Дочери Совьяра в углу слились с темнотой и притихли, словно цыплята, когда над ними летит ястреб. Сам Совьяр молча сидел у стола, не отвечая на расспросы прибежавшей из хлева жены.
Со стороны фарара это был смелый шаг, тем более что у него не было ни малейшего основания утверждать подобное. Почти вся деревня шла за ним, вся деревня собиралась по воскресеньям в костеле на его проповеди. И он умел использовать проповеди в своих целях.
В то время как политические партии грызлись между собой, пытаясь любыми, крайне некрасивыми средствами перетянуть на свою сторону избирателей, фарар видел единственную возможность для сохранения своих позиций в том, что метал с амвона громы и молнии на все политические партии, ясно давая понять своей пастве, что только партия Глинки может вывести народ из нужды и нищеты, в которой все завязли по уши. Всякий раз накануне выборов он со всем пылом бросался в бой, как опытный хирург, вонзал свой острый нож в тело народа, которое лежало перед ним в путах тысячелетней косности и предрассудков, проникал в глубины его мыслей и представлений, чтобы изгнать оттуда дьявола сомнений, раздоров, неверия. И когда на последних выборах в деревне обнаружилось, что несколько голосов было подано за коммунистов, его гнев достиг высшей степени, и первую же воскресную проповедь он посвятил тому, чтобы расписать в глазах людей этот факт в самых мрачных красках. Он подбирал слова, которыми клерикальные и националистические вечерние газеты бичевали самые низменные инстинкты своих читателей, повторяя страшные истории о кровавых комиссарах-людоедах, об убийстве и изгнании тех, кто не согласен с большевиками, об обобществлении женщин, которые должны отдаваться каждому встречному, и прочие слухи, распускаемые продажной русской эмиграцией в Риге, Париже, Варшаве, Праге и так охотно подхватываемые трусливым и циничным мещанством.
Фарар был уверен, что с этой стороны его могуществу в деревне ничто не угрожает. А если он все-таки занимался этим вопросом, то только для того, чтобы предупредить об опасности, прежде чем она даст о себе знать. Зародыш ее он давно видел в Совьяре, но не потому, что слышал о каких-либо сборищах и разговорах в его доме, а потому, что Совьяр, с его искалеченным телом и диким бунтарством, порожденным непоправимым несчастьем, мог оказать свое разрушающее влияние на хорошо отлаженный и послушный механизм деревенской жизни.
Весь вечер после посещения фарара Совьяр чувствовал себя не в своей тарелке. Откуда фарар прибежал? Куда направился отсюда? Фарар не мог ничего знать из того, что говорилось в доме Совьяра о церковной школе… но уверенность, с которой он напал на Совьяра, не могла быть беспричинной. Может, кто-нибудь все-таки не выдержал и погубил тех, кто хотел избавить людей от излишних тягот? Может, нашелся человек, ради личной выгоды продавший за тридцать сребреников тех, кто заботился об интересах всей деревни? Люди злы, и верить им трудно.
Всю ночь ворочался Совьяр на постели, в голове его гудел целый водопад мыслей, вопросов, собственных ответов, а вокруг была ночь, непроглядная темнота и никакого просвета, никакого выхода. В голове шумело, как в осеннем лесу: «Не бойся, он ничего не может знать…» Шум лился могучим, широким, нескончаемым потоком, но в этот успокоительно действующий на его нечистую совесть шум время от времени врывалось словно раскат грома: «Знает! Знает! Злые языки наговорили! Сознайся!»
