«Красные ворота» — уютный маленький Сад имени Баумана, в котором мы назначали свидания девушкам…
«Комсомольская» — три вокзала, столько раз уезжал я с каждого из них в разные концы страны, на север, на юг, на восток…
«Красносельская», и что-то тоже мелькнуло в памяти, а вот что — никак не могу вспомнить…
«Сокольники», но об этом все еще впереди, впереди…
И наконец, «Преображенская площадь» — моя родина, конечная станция, последняя остановка по дороге воспоминаний на пути в страну детства.
Я проехал под землей без пересадок через всю Москву, с юго-запада на северо-восток, и мне кажется, что я проехал без пересадок через всю свою жизнь, но только в обратном направлении — от сегодняшнего дня до ее начала.
Семнадцать остановок (семнадцать остановок метро и жизненных остановок) промелькнуло передо мной. И с каждой из них была чем-то связана моя судьба — с одной больше, с другой меньше, но связана.
Я выхожу из метро. Все изменилось, конечно, на моей родной Преображенке. Давно засыпана Черкизовская яма, и вместо нее вдоль шикарной авеню-модерн, вдоль Большой Черкизовской улицы стоят огромные шестнадцатиэтажные жилые дома, краса и гордость современной строительной индустрии.
Исчезла Богоявленская церковь на Преображенской площади, но кинотеатр «Орион» стоит себе на месте, как и стоял, и хлопотливые трамвайчики (веселые красно-желтые Преображенские трамвайчики, после войны, помнится, их называли «коробочками», в отличие от красных и голубых с прицепами) все еще бегают здесь, все еще делают свой усталый конечный круг по Преображенской заставе, как и тридцать лет назад, и бензоколонка стоит все тут же, как и тридцать лет назад…
И вот я делаю еще несколько шагов, и прямо за бензоколонкой в густой листве деревьев проступает передо мной старинная угловая башенка Преображенского монастыря, и я невольно останавливаюсь перед ней, как перед старым своим товарищем, как перед другом детства.
Как дряхла и плоха она, всего двухэтажная, на фоне нависших над ней шестнадцатиэтажных громадин Большой Черкизовской. Как покосилась и обветшала ее деревянная кровля, как унылы и безжизненны ее узкие оконца, как осыпались и выпали зубцы на ее венце, похожие на зубчатую кремлевскую стену в миниатюре.
Но что-то такое молодцеватое еще ощущается в круглом, расширяющемся книзу кирпичном основании бабушки-башенки. И, присмотревшись внимательно, я убеждаюсь в том, что она еще долго простоит на своем месте, если только кому-нибудь слишком решительному не придет в голову мысль снести ее — ее, никому не мешающую, а, наоборот, радующую своей долговечностью глаз старожила здешних мест.
Я иду по Преображенскому валу вдоль приземистого и длинного монастырского сарая из белого кирпича. Когда-то Преображенские монахи хранили, очевидно, здесь дани, собираемые с окрестного населения. Но потом возле монастырских стен по инициативе каких-то земских организаций и деятелей была построена туберкулезная больница, как наглядный фактор агитации против невежества и засилья монахов надо всей округой. В монастыре молились богу за больных (в монастырской церкви, как гласила легенда, была особая икона «Всех болящих», помогавшая якобы от легочного недуга, и сюда стекалось по временам неимоверное количество чахоточных людей), но больные тем не менее умирали. В больнице же больных просто лечили, и они выживали.
Год за годом больница приобретала все большую популярность среди местного населения, а монастырский авторитет падал. Предметно решение этого соперничества выразилось в том, что по решению городских властей огромный каменный сарай у монастыря отобрали и передали его больнице — для врачебных и санитарных нужд. И именно это событие, как гласила все та же легенда, послужило началом полного упадка Преображенского монастыря. Монахи стали разбредаться из обители. В конце прошлого века, чтобы сохранить духовный престиж, здесь пытались устроить богадельню, но она как-то не задалась: место было уже лишено божьих милостей и божьего покровительства.
А после революции в добротные, двухэтажные каменные монастырские здания стал перебираться рабочий люд с окрестных суконных, ткацких и прядильных фабричонок, в большом количестве разбросанных по берегам протекавшей за монастырским, Преображенским, кладбищем речушки Хапиловки. На этом и завершилась судьба монастыря, построенного некогда на месте Преображенского дворца царя Петра I. Но крепкие монастырские здания остались. Сохранились и зубчатая монастырская стена, и монастырские башенки, в которых мы, Преображенские мальчишки, играли в казаков-разбойников, на чердаках которых мы находили столько интересного и таинственного. Остался дух «святого места», дух загадочности, и приумноженный десятками самых невероятных историй и небылиц древний каменный ансамбль монастыря притягивал нас когда-то к себе неутолимо и неотвязно.
