…Я стою у стен Преображенского монастыря. За спиной у меня — туберкулезная больница. Слева — вход на Преображенский рынок и длинный, скорбный въезд на Преображенское кладбище. А прямо передо мной — полукруглое белое пятиэтажное здание с характерными признаками архитектуры тридцатых годов. Это корпус № 1 дома № 24 по Преображенскому валу. Это мой родной дом.
И я боюсь подходить к своему дому. Я стою напротив него, в пятидесяти метрах, и боюсь переходить через трамвайные пути, потому что столько воспоминаний нахлынет сейчас на меня, столько знакомых голосов услышу я, столько близких людей выйдет навстречу мне из моего родного дома, что сердцу человеческому может оказаться и не под силу такая встреча со своим прошлым, такое свидание со своим собственным детством и юностью.
Я все-таки перехожу через трамвайные пути и подхожу к своему дому. Он постарел, мой первый корпус, осыпалась кое-где краска с его стен, и, словно раны на теле ветерана, видны причудливые пятна голой штукатурки, незащищенные от ветров и морозов. И вообще — он очень старомоден сейчас, мой родной дом, построенный. когда-то в тридцатых годах, не строителями, а рабочими Электрозавода и ткачихами фабрики «Красная заря» методом народной стройки — в свободное от работы время.
Я медленно иду вдоль своего первого корпуса от третьего подъезда к первому и незаметно для самого себя вхожу в Палочный переулок. Я останавливаюсь на углу своего дома, поворачиваюсь налево и вижу перед собой свой двор, в котором прошли мое детство и юность. А чуть дальше — моя школа.
Я стою в Палочном переулке и смотрю на свой двор. Здесь прошло мое отрочество, здесь я играл в футбол, в расшибаловку, в колдунчики, в отмерялы, здесь я дрался с друзьями-мальчишками, дразнил соседних девчонок, здесь начиналась моя жизнь, здесь начинался для меня мир, весь белый свет — здесь начиналось все.
Это — начало моей жизни, мое начало. Мои первые шаги по земле, мое первое небо… Через этот двор я бегал четыре года в школу. В этом дворе жили сестры Сигалаевы — вон из того, из моего шестого подъезда вышла когда-то в длинном белом платье вместе с Колькой Крысиным рыжая Тоня Сигалаева и медленно пересекла наш двор, потом Палочный переулок и исчезла в глубине «вшивого двора».
Вот он — «вшивый двор»! Прямо передо мной. Вот оно, гнездо знаменитых Преображенских жуликов и бандитов, из которого вышли все они — Буфет, Кесарь, Батон, Арбуз и Люлютя, родные братья, гроза и ужас Преображенки, сыгравшие и в моей судьбе немалую роль, а какую — плохую или хорошую? — я и сейчас затрудняюсь сказать.
Вот она стоит около развалившихся деревянных ворот, легендарная мама Фрося, родоначальница «почтенного» воровского клана, неуловимая фармазонщица, ловкая спекулянтка и беспощадная сводница.
Вот он, передо мной, «вшивый двор»: деревянный одноэтажный дом Крысиных с мутными окнами, похожий на хлев (весь какой-то косой в разные стороны, словно навечно пьяный); вросшие в землю по крышу вонючие свинарники, в которых всегда хрюкали два чумазых, как неумытые черти, кабана; какие-то замызганные ящики, будки, чуланы, собачья конура, в которой почему-то жил драный кот с обрубленным хвостом по кличке Санька; и, наконец, высокая голубятня с голубиной клеткой, забранной со всех четырех сторон мелкой железной сеткой, и сами голуби — турманы, почтовые крапленые сизари, — лучшие голуби на всей Преображенке, единственная светлая сторона в черном быту воровского семейства (друг друга все Крысины ненавидели, а голубей любили).
А вот и он сам, родоначальник династии, Фома Крысин, спускается босиком с крыльца на двор — нечесаный, в нижней рубашке распояской…
Я отчетливо вижу сейчас все подворье Крысиных. И даже не таким, каким оно было до войны, а таким, каким оно было еще раньше, в ту самую пору, когда Фома Крысин сколотил в нэпманские времена свою банду и черная слава о нем грянула по всей Преображенке, Сокольникам и Черкизову.
Вот он выходит из ворот «вшивого двора», старший Крысин — среднего роста, слегка косолапый, плечистый мужик в сапогах, приземистый, носатый, с быстрыми цепкими глазами, рука в кармане — на рукоятке нагана, за голенищем — финский нож. Вот он садится в трамвай и уезжает в Марьину рощу, где находилась главная база всей его банды. А ночью они выйдут на свое первое дело, и начнется эпопея ограблений, скоков, налетов, взломов, заставившая трепетать всю нэпманскую аристократию Москвы, захлебывающуюся от шальных денег и скороспелых капиталов.
Свое первое дело Фома Крысин обладил просто: над ювелирным магазином Фуремса была пробита в потолке маленькая дыра, в нее просунули и раскрыли большой пляжный зонтик. И весь остальной мусор, когда долбили широкий лаз, падал в зонтик. Все было сделано тихо (железный костыль, по которому били кувалдой, обмотали тряпкой) и без следов. Два специалиста вскрыли сейфы с драгоценностями за десять минут. Смести золотишко и камушки в кожаный саквояж понадобилось и того меньше — три минуты.
