Вспомнив манеры и жесты своего соседа по шестому московскому подъезду, отца многодетного семейства Сигалаевых слесаря Кости Сигалаева, и предельно мобилизовав свои голосовые возможности, я грубым, одиннадцатилетним «басом» небрежно бросил: ищу, мол, работу, не найдется ли у вас здесь чего-нибудь подходящего?
— А сколько годов-то? — поинтересовался хозяин кожаного фартука.
— Четырнадцать, — храбро сказал я.
— Врешь небось… Ну да ладно, зайди.
Он открыл всю дверь, и я оказался в темном низком помещении, в центре которого стоял верстак, сплошь заваленный какой-то допотопной металлической рухлядью.
— Садись.
Я сел на перевернутый ящик.
— Паяльник в глаза когда-нибудь видел?
Что должен был бы ответить Костя Сигалаев, окажись он на моем месте?
— А как же, — уверенно сказал я.
— Олово понимаешь?
— Что-что?
Подслеповатый дядька хихикнул.
Но до меня, хотя и не сразу, дошел все-таки его вопрос.
— Мы к олову привычные, — солидно сказал я.
— Смелый ты, парень, — сделал вывод хозяин мастерской. — И, видать, нахальный. Но это ничего. Нахальство по нынешним временам — второе счастье.
— Так берете, что ли, на работу? Я чего делать не умею, научусь быстро.
— Дрова колоть умеешь?
— Умею.
— Возьми топор в углу. Поленница во дворе.
Через десять минут я приволок с черного хода охапку поленьев.
— Ничего, ничего, — одобрил мои скорые действия хозяин мастерской. — Рука легкая.
Я был счастлив. Какие-то отношения, кажется, завязывались.
— Где живешь-то?
— На улице Крупской.
— А с кем?
— С матерью.
— Отец на фронте?
— На фронте.
— Ну, ладно, коли на фронте… Приходи завтра с утра, обследуем тебя на грамоту, какой ты есть привычный к олову.
Радиомастерская одной только вывеской могла подтвердить свое название. Никакой радиоаппаратуры здесь и в помине не было. Приемники в соответствии с особым строгим приказом были сданы жителями города еще в самом начале войны. Изредка приносили в починку старые репродукторы. Все же остальное время Саранцев (такая была фамилия у заведующего мастерской) паял ведра, тазы и корыта, а в промежутках между основными своими занятиями мастерил электроплитки, которые и продавались тут же в мастерской штучно, за государственную цену, только семьям фронтовиков по ордерам, выданным райсоветом или военкоматом.
Саранцева пытались подбить на оптовое производство плиток с последующим сбытом по спекулянтским каналам разные темные дельцы, но он всех гнал в шею. Он вообще был исключительно честным человеком в смысле расчета со своими заказчиками и покупателями, никогда не брал ничего сверху и не признавал никакого калыма. А когда какая-нибудь торопливая хозяйка пыталась всучить ему чаевые за ремонт вне очереди своего прохудившегося ведра или корыта, объясняя сверхсрочную свою просьбу неотложной домашней необходимостью, он и ее гнал из мастерской. Все заказы и каждую проданную солдатским женам по ордеру электроплитку Саранцев аккуратно вносил в толстую амбарную книгу. Он был и мастером, и бухгалтером, и заведующим своего заведения одновременно.
Моя полная неосведомленность в паяльных делах и олове была открыта, разумеется, в первый же день. Но Саранцев никакого неодобрения по этому поводу не высказал. На меня были возложены обязанности по уходу за печкой-буржуйкой, дровяные хлопоты и сбор отходов производства. Кроме того, я разносил иногда по домам починенные тазы и ведра, чего сам заведующий по своей хромоте, естественно, делать не мог.
Постепенно Саранцев стал приобщать меня и к своему ремеслу. Паять я научился уже через неделю. Потом стал натягивать спирали на кирпичевую основу электроплиток. Слабее шли лудильные работы — у меня не хватало терпения зачищать нужное место на каком-нибудь ржавом корыте до необходимой кондиции, чтобы накладывать на него металлический шов или заплату.
В конце первого месяца своей трудовой биографии я уже мог считать себя вполне квалифицированным подмастерьем-жестянщиком и запросто сдал бы тарификационный экзамен на третий разряд по ручной металлообработке («Вот бы теперь-то появиться на Преображенке, — думал я иногда. — Сразу бы стал своим человеком среди живущих в нашем доме слесарей с Электрозавода»).
И тогда Саранцев доверил мне один из самых трудоемких процессов плиточного производства — изготовление из обыкновенной миллиметровой проволоки спирали. При помощи системы креплений мы очень тщательно накручивали проволоку на специальные железные болты и штыри с винтовой насечкой и ставили их на закал. А до этого приходилось долго и нудно протягивать ее несколько раз через специальные тиски — для большей крепости, чтобы не так быстро перегорала, если нерадивая жена фронтовика забудет вовремя выключить плитку.
