Я не могла вымолвить ни слова, будто грудь и горло сдавили тисками. Потом медленно проговорила:
— Лжешь, не лжешь… ты… бессовестный! — Я разрыдалась. Прошло еще какое-то время, и Чжао снова заговорил:
— Зачем же они подослали тебя? Что им нужно?
— Забудь пока об этом, ладно? — Я схватила его руку. — Во всяком случае… Ну хорошо, пусть я дрянь, пусть хуже меня нет на свете, но можешь ты понять, что я не хочу губить тебя? Если можешь, я постараюсь помочь тебе. И не стыдно тебе так поступать со мной? Я не говорю уже о нашем прошлом… о нашей любви. Но даже для совсем посторонней, чужой тебе женщины это было бы тяжким оскорблением. Вам, мужчинам, не понять наших страданий! Но не будем отвлекаться, поговорим лучше о том, что у каждого наболело, ведь мне совершенно не с кем поделиться.
Чжао продолжал молчать, хотя и у него, я думаю, накопилось многое, о чем он мог мне рассказать.
Зато он больше не кричал, не ругался. Я во всем соглашалась с ним, уговаривала, как маленького. Ни мне, ни ему не хотелось говорить о прошлом, ни слова не сказал Чжао и о своей жизни после того, как мы расстались, и меня ни о чем не спрашивал, может быть, ждал, что я сама скажу? Но когда я спросила, как с ним обращаются здесь, он после минутного молчания разоткровенничался.
Оказалось, за десять дней его трижды пытали и два раза уговаривали «по-хорошему», а четыре дня назад подвесили к балке вниз головой, и он висел, пока не потерял сознание. Пытал его тип с уродливым лицом и свиными глазками-щелочками… По-моему, это был М.
— Они били сюда! — Чжао показал рукой на поясницу. — Чего доброго, останусь калекой!.. Но ты не беспокойся, — добавил он, взглянув на мои покрасневшие от слез глаза, — может, обойдется.
Время от времени я поглядывала на глазок в двери, где мелькала тень. За нами все время следили. Как назло, разговор не клеился. Несколько раз я порывалась спросить, нет ли у него друга по фамилии К., но не решалась. На душе становилось все тревожнее, я схватила руку Чжао, прижала ее к своему пылавшему лицу, потом, не знаю почему, вдруг укусила его за руку и уронила голову ему на грудь.
Чжао вскрикнул, но тут же испугался и очень тихо сказал:
— Ты… что это?
— Ненавижу тебя! — Я прижала его руку к груди. — Ненавижу… Если бы ты знал, как мне тяжело! Но ты никогда этого не узнаешь!
Чжао ничего не сказал, только взял меня за подбородок и задумчиво посмотрел мне в глаза. Я почувствовала, как он осторожно освобождает свою руку.
— Расскажи хоть о своей работе в кооперативе — все веселее будет.
Чжао нехотя улыбнулся, но слово за словом разговорился. Рассказывал он больше о своей борьбе с сельскими богачами.
Деревенский староста, который донес на Чжао, держал в своих руках всю деревню и наживался на этом. Появление кооператива, разумеется, привело его в ярость.
— Староста и сельские богатеи, эти подонки, старались оклеветать членов кооператива, говорили, что все они коммунисты… Думаешь, одного меня посадили? — с возмущением говорил Чжао.
В это время за дверью послышались чьи-то шаги и легкое покашливанье. Я взглянула на часы: пора уходить. Надо быть осторожной и ради Чжао, и ради самой себя!
Я молча сжала его руку, указала на глазок в дверях, затем — на свое сердце и, наклонившись к нему, прошептала:
— Понял? — и тут же громко добавила: — Ты немного успокоился… а теперь хорошенько обдумай все, я завтра еще зайду.
Уже у самой двери я оглянулась. Он стоял посредине камеры и смотрел на меня. Я улыбнулась и торопливо вышла. За дверью никого не было, кроме охранника, который стоял, наклонив голову, и о чем-то думал.
Утром снова пошла к Чжао. Разыскала дежурного офицера, передала ему все распоряжения Р. и спросила, получил ли он соответствующие указания. Офицер этот болван болваном, двух слов сказать не умеет, а тоже корчит из себя невесть что и ехидно улыбается.
— Вы принесли заключенному все необходимое? — спросила я.
Офицер скорчил дурацкую гримасу:
— Сама сейчас увидишь!
Я разозлилась. Воображаю, как они тут перемывают мои косточки!
Откуда-то появился еще один охранник, в штатском. Он доложил мне, что его прислали для всяких поручений. Какая «любезность»!
Дверь в камеру была приоткрыта. Я заглянула. Там появились две табуретки и сломанный стол. У стола, опустив голову, стоял Чжао и о чем-то думал. Незадолго до нашей разлуки я часто видела его в такой позе.
Я тихонько вошла, потом отступила на шаг, заложила руку за спину и, прислонившись к двери, ласково улыбнулась.
Чжао сел на табурет, подпер рукой подбородок и окинул меня взглядом. На мне было все новое — подарки Шуньин, и даже волосы я завила. Зачем — сама не знаю. Почему-то мне казалось, что так будет лучше.
— Что смотришь? Не узнал? — подойдя к нему, спросила я.
Чжао понимающе улыбнулся, но промолчал. Однако, заметив, что радостное выражение на моем лице сменилось горькой усмешкой, как бы извиняясь, сказал:
— Плохо спал.
Я сердито взглянула на Чжао, но тут же легонько погладила его руку. Чжао вздохнул, посмотрел на глазок в двери и тихо заговорил:
