Такого уибробца я не мог ему показать. Шпик воспользовался моим замешательством, чтобы процитировать одно из основных положений уибробской Конституции: «Любое мнение, выраженное устно, письменно, посредством жеста, ржания, фырканья, телодвижения или каким-либо другим образом, является преступлением против свободы мнений и наказуемо».
Возразить было нечего. Идя пешком к дому Броба и Нэг Уининимов, я не замечал, куда ступаю, ничего не видел и не слышал. Я чувствовал себя, неизвестно почему, обиженным ни за что ни про что… Нечто подобное однажды случилось в моей жизни. Мне было десять лет, когда по нашему селу разнесся слух, что самая красивая и честная девушка, которую всегда держали в доме взаперти, а если она выходила, то лишь в сопровождении двух братьев, и ни один парень не отваживался подойти к ней — так вот разнесся слух, что именно эта девушка родила сына. Нас, мальчишек, эти дела не очень касались, но меня — коснулись. В тот же день вечером я с двумя нашими козами возвращался домой с вырубки под Геновыми лугами. Дедушка, как всегда, сидел у калитки, опираясь на кизиловую палку. Я сказал «добрый вечер», но он вместо ответа огрел меня палкой по спине. Я так обалдел, что даже и почесаться-то не сообразил, а он сказал: «Это тебе, сукин сын, чтобы не лишал девушек чести». И упомянул что-то о Ходже Насреддине и каком-то кувшине… С тех пор стоит мне вспомнить о напрасно полученном ударе палкой, как мне хочется кого-нибудь обесчестить.
Пусть читатель извинит меня за сухую материю, преподнесенную ему в этой главе, и не винит меня за мое временное замешательство. Взяв себя в руки, я все-таки не мог не сказать мистеру Шпику, что культура и правовой порядок в Уибробии не являются чем-то исключительным, так как все хунты мира давно поступают так же и различия в этом отношении между Уибробией и ими чисто формальные. К счастью, мистер Шпик не знал, что такое хунта, а я благоразумно уклонился от объяснений.
В тот же вечер, руководствуясь шестым чувством, я не только запер дверь спальни на ключ, но и воздвигнул целую баррикаду. Я выломал два умывальника для питья, схватил ночные горшки, вазы с семенами вики, пырея и сои, предназначенными для утреннего завтрака, два горшка с ромашками, Линину сумку с носовыми платками, кремами и дезодораторами и все это сложил у дверей. К сожалению, единственными более тяжелыми предметами, которые могли бы мне пригодиться, были кровать и стол, но они с учетом закона о присвоении, обогащающем нацию, были прочно прибиты к полу.
Шестое чувство меня не обмануло. Всю ночь мы слышали беспокойный топот и ржание мистера Шпика в непосредственной близости от нашей спальни, и временами я должен был напрягать свои богатырские плечи, чтобы подпирать баррикаду. Мистер Шпик, как видно, вбил себе в голову, что под влиянием уибробских обычаев и законов мы уже достаточно уибробизировались для того, чтобы он мог стать Третьим в нашей семье. Но он ошибся.
Утром мы снова были цивилизованными существами, любезными по отношению друг к другу и до отказа преисполненными братских чувств. Только моя жена была не в духе и упрекнула меня в том, что я деспот. Я, не моргнув глазом, согласился с ней, и она успокоилась.
Впрочем, все это были пустяки по сравнению с событиями, которые ожидали нас в последующие дни.
Наконец наступило 2 ноября, день, на который был назначен визит к лаггнеггскому Грейтполисмену. Я сшил костюм по европейскому образцу, какие уибробцы носят только в торжественных случаях, а Лина смастерила себе отличный туалет из полуметра материала. Когда я заметил ей, что она могла бы использовать ну хотя бы целый метр, жена сослалась на лаггнежскую моду — платье уибробок обычно покрывало лишь пупок и часть бюста. Я, правда, указал ей, что это будничная одежда, однако Лина осталась глуха к моим увещеваниям.
Мы отправились. Наши хозяева Броб и Нэг проводили нас до вездехода. Они, по-видимому, привязались к нам, потому что я заметил, когда они на прощанье подали нам руки, что ногти их побелели, а сами они ободряюще улыбались. Это меня немного смутило, но в то же время подготовило к более мужественной встрече возможных ударов судьбы. Лина ничего не заметила, поскольку исследовала свой маникюр.
Вездеход мистера Шпика быстро помчал нас по авеню и стритам Лаггнегга и через несколько минут остановился перед Грейтполисмен-сквером. Движение транспорта по скверу было запрещено, и мы вышли из вездехода, чтобы далее следовать пешком.
