Уныние — это признак того, что человек потерял веру, перестал уповать на провидение, а отсюда, упаси бог, недалеко и до самого худшего, о чем мне вслух даже не хочется говорить.
Напиши мне также, сестра моя Хана, как у вас с горохом? Хромой Иойхонен и подслеповатый Иойне, ты ведь их знаешь, крупные купцы, подняли цены на горох, и у нашего помещика нет на посев. Авось удастся с божьей помощью сделать дело. Может быть, это предопределено свыше, и я покрою хотя бы часть расходов по свадьбе. Даром я от тебя ничего не потребую, упаси бог. Если только дело выгорит, я вышлю деньги на дорогу для тебя и для твоего ученого мужа, долгие годы ему, чтобы вы приехали на свадьбу Бейле-Соши, да еще и подарок куплю за тебя, свадебный подарок невесте.
Сердечный привет от Хаве-Гитл, долгие годы ей; она бы сама написала тебе, но у нее сегодня ярмарка. Приехали два купца из замостьенских обжор и требуют непременно фаршированную рыбу. Невеста, дай ей бог здоровья, пошла к портному на примерку. А меня тут оставили одного сторожем у очага.
Смотри же, господом богом заклинаю тебя, сестра моя Хана, ничего не принимать близко к сердцу, гнать от себя печаль и жить надеждой. Тот, кто не забывает накормить червячка на земле и птицу в гнезде, и тебя не оставит.
Передай привет мужу от меня, твоего брата
Долгих лет и благоденствия моей сестре госпоже Хане, пусть живет и здравствует!
Твое второе письмо я получил. Оно было пропитано слезами и полно нападок на меня, на мою жену Хаве-Гитл, долгие годы ей, и даже на мою дочь-невесту, и это мне стоило много крови, ибо — за что? Сестра моя Хана, ты пишешь, что я, как разбойник в лесу, напал и зарезал тебя, помилуй бог; что я и моя жена изгнали тебя из родительского дома. А дочь мою Бейле-Сошу ты чуть ли не распутницей считаешь, оттого что она шьет себе шелковые платья. Ну, что я могу тебе на это ответить? Мне остается только слушать и молчать, потому что я знаю, как тебе приходится… Знаю, что слова эти не ты говоришь, а боль твоя кричит.
Но ты не права. Я вовсе не злодей, упаси бог! Пусть прямо с улицы явится человек и скажет, что кафтан на моем теле принадлежит не мне, а ему, я, не говоря ни слова, пойду с ним к раввину. И с тобой так же. Когда ты, бог даст, приедешь на свадьбу, мы пойдем к раввину, только к раввину! Иначе мы с тобой не договоримся.
Сама рассуди! Поддержки отца ты лишилась из-за ссоры с моей женой, долгие годы ей, этого ведь ты не отрицаешь. Кто из вас затеял ссору — не мое дело, могу только сказать, что твой муж — болван, потому что находится под башмаком своей жены. Вы, говорят, вдруг удрали в субботний вечер на смех людям! Отцу, мир праху его, это разбило сердце и сократило его дни (так именно он выразился; соседи слышали). А ты ни с того ни с сего возводишь поклеп на Хаве-Гитл, долгие годы ей, все сваливаешь на нее!
Но что было, то прошло. Отец, мир праху его, переселился в лучший мир. Покопчено с содержанием, нет и повода для недовольства! Теперь предъявляй претензии богу, да будет благословенно имя его.
И знай, что дочь моя, невеста, вовсе не распутница. Она, бедняжка, ни в чем не виновата. Шелковых платьев требует наш сват-богач. Она раз даже заплакала — разоряет, мол, родителей… Но как быть, когда в брачном контракте написано черным по белому: «одежда из шелка и бархата», а сват не идет ни на какие уступки, чуть что — кончено, он расторгает контракт. А мне только того и не хватало, чтоб моя дочь засиделась, упаси бог, в девках!
На приданое, да будет тебе известно, у меня не хватило наличных. Обещал я шесть, дал три. Двести рублей мне придется взять под закладную на дом. Но ты ведь знаешь, что дом записан на имя отца, мир праху его, значит, опять-таки деньги нужны, — это тебе, надеюсь, понятно. На остальные деньги я выдал вексель, подкрепив его еще и личным обязательством. А теперь один бог знает, как мне туго приходится!
Но поди потолкуй с женщиной! Недаром сказано: «Суждения женщин легковесны», — а попросту говоря, это означает: волос долог — я девушек имею в виду, — а ум короток. Поэтому я и решил написать твоему мужу особо. Он человек ученый, дока в писании, и ему ли не знать, что не следует смертному наваливаться на другого смертного, ибо «споткнется и помогающий, упадет и тот, кому помогают». Дай бог смертному самого себя как-нибудь донести. Главное — не терять надежды.
Я убежден, что бог всемилостивый тебя не оставит: он и слабой мухи не оставляет. Молись творцу небесному, только он может тебе помочь, а я, со своей стороны, когда буду у ребе, продли господь его годы, подам просьбу за тебя, два или три раза по восемнадцать уплачу. И просьба исполнится, увидишь!
А с горохом получилась чепуха. Пока суд да дело, молочник Гавриел доставил из ваших краев несколько возов гороха и заработал целое состояние. Теперь он женит сына и приданое выкладывает сразу… Подумать только, вот не захотел бог, и тебе не хватило на марку, письмо твое запоздало, и умником оказался Гавриел!
