Однажды он увидел в конце улицы Миру. Его охватило легкое волнение, уже готовое излиться гневом, но, заметив, как она побледнела, когда увидела его из-под широких полей своей соломенной шляпы, проникся к ней самой неподдельной жалостью. Бедняжка, она, видно, потеряла и сон и покой. Неделями бродит она по городу, словно по терниям, и боязливо, с замирающим сердцем вопрошающе взглядывает на людей: «Знают ли они о моем позоре?» Эх, как, должно быть, изболелась ее душа, сколько тревоги в ее взгляде, устремленном на его лицо. Может быть, его взгляд будет для нее роковым. Несчастная, она уже совсем близко.
И Милош с величайшим трудом поднял голову, напряг все свои силы, чтоб придать своим глазам прежнее выражение. Бледная, осунувшаяся девушка медленно шла, понурив голову и глядя на него из-под ресниц. И сначала робко и стыдливо, а потом вое смелее и смелее поднимала на него свои удивленные, расширенные глаза, в которых читалась смутная надежда: «Может быть, он все-таки не знает?»
Милош слабо улыбнулся и снял шляпу.
Мира покраснела, в затуманенных глазах ее блеснуло счастье, и она заспешила дальше.
«Бедняжка, как она, должно быть, страдает! Что мне стоит доставить ей хоть минутную радость?»
Милош выздоровел. Теперь он совершал длительные прогулки по полям и пашням, любуясь красотой равнины, по которой ходят спокойно, зная, куда идут и на что ступают. Все здесь открыто, ясно, честно. Без всякого притворства и обмана. Посеешь и видишь, где взошло. И насколько хватает глаз, все подвластно рукам, силе и уму человека. Даже крохотный полевой цветок прекрасен, — стоит сорвать, и убедишься в скромной красоте и совершенной гармонии его строения.
Он разговаривал с крестьянами и был доволен, когда ему удавалось найти с ними общий язык. Он останавливал тех, с кем учился в начальной школе, обращался к ним на «ты» и пожимал им руки, желая здоровья и благополучия их семьям и от души радуясь их успехам.
Когда его выбрали да пост главного инженера, он был счастлив и с удовольствием слушал комплименты своих сограждан. Он гордился тем, что внушает им такое доверие и что они всерьез ждут от него возрождения градостроительства.
Наконец, он не стал протестовать, когда приятели упрекнули его, что неприлично ему, человеку молодому, жить в одном доме с молодой снохой. Пойдут всякие толки и пересуды, а к тому же лучшей жены ему не найти, да и детям он бы был лучшим отцом, чем чужой. Конечно, понадобится разрешение владыки, но об этом уж позаботятся именитые люди, специально съездят для этого в Новый Сад.
Так все и произошло.
Милош Ока трудился не покладая рук. С величайшим пылом разработал он новый план города, но гордился он также и своей конструкцией скамеек в парке.
Когда в городской газете появилась заметка о его юбилее — десятилетии работы на посту главного инженера города, где его называли гордостью здешних сербов, гениальным инженером, который отказался от блестящей карьеры на чужбине ради процветания родного города, Ока весь сиял от радости и счастья.
Старшего сына он учил сам; он очень обрадовался, когда открыл в нем тот дар, каким обладал сам. Ночи напролет просиживал он с ним, посвящая его в тайны высшей математики; а когда сын получил аттестат зрелости, стал готовить его к поступлению на технический факультет, обещая по окончании факультета послать его для усовершенствования за границу, после чего он-де уступит ему свое место.
Но перед отъездом Милорад решил открыто поговорить с отцом. Он нашел его на кухне, где Ока, вооруженный очками и домашним инструментом, стоя на стремянке, налаживал домашнюю электрику. Он сконструировал новый микроаккумулятор, питающий не только звонок, но и все освещение и отопление в доме, и очень гордился этим своим изобретением, которое обошлось ему недешево. Милорад объявил отцу, что как человек честный, не хочет морочить ему голову, чтоб потом не было никаких обид, поэтому он заранее предупреждает, что решил посвятить себя науке, электротехнике, и сюда, в этот глупый городишко, не вернется, а уедет в Америку, к Николе Тесле[22].
— Зелен ты еще, выучись сначала, а тогда посмотрим! — И Ока с добродушным гневом ударил по гвоздю, а заодно и по честолюбивым притязаниям Милорада.
— Не надо, отец. Я чувствую в себе талант, и у меня хватит сил осуществить свое желание.
— И другие того же хотели, а вот припеваючи и здесь живут.
— Фу, — сын скорчил презрительную гримасу, — скажу откровенно, будь у тебя сила воли, ты не похоронил бы себя в этом раванградском болоте. Я бы сейчас же покончил с собой, если б знал, что мне придется вернуться сюда. Здесь нет простора, нет понимания больших проблем, одно крохоборство и мышиная возня. Я не хочу этого. Я ненавижу эту скуку, эту ограниченную мещанскую жизнь. Это не жизнь, а прозябание без живой мысли и благих порывов.
Ока только улыбнулся.
— Иди-ка лучше нажми звонок в гостиной и включи свет.
Милорад смерил отца взглядом, полным жалости и презрения, и вышел.
Дз-з-з!
— Звонит! — радостно воскликнул Ока. — А горит?
— Горит! — ответил снизу Милорад.
— Горит!!!
