По тропинке, похожей на веревку, перекинутую через Игуман-гору, идут двое. Среди кустов терновника и чернолесья поблескивают на солнце лакированные ремешки касок, черной лентой обрамляющие их лица; острия штыков беспрестанно вспыхивают и гаснут.
Идут друг за другом.
Впереди — дюжий фельдфебель, уроженец Лики, За ним — маленький, тщедушный сремец, рядовой жандарм.
Фельдфебель Раде Будак рыж. У него совершенно круглая, как шар, голова, плоское, вытянутое и такое скуластое лицо, словно всю свою жизнь он вынужден был перегрызать кости и рвать зубами холодную и сухую пищу. Его длинный нос украшают похожие на улиток, большие, раздутые ноздри, из которых в изобилии торчат волосы. Под носом топорщатся усы, словно листья кукурузы, а над подковообразной бородкой нависает огромная выпяченная нижняя губа.
Маленький кривоногий жандарм Пая Недучин, подвижный и чернявый, напоминал тех низкорослых пастушьих овчарок, которых у нас называют «пули». С ними его роднили и маленькие раскосые глазки, сверкавшие из-под густых косматых бровей и длинных ресниц. Вся голова его почти до самых бровей была покрыта буйной растительностью. Указательным пальцем он непрестанно поглаживал тонкие длинные усы, распластавшиеся, словно ласточкины крылья, над беспокойными губами. Пая Недучин любил поговорить. Поэтому рот его не оставался в покое, даже если Пая был совсем один, а в обществе ему просто не под силу было молчать. В радости или в печали, когда его что-либо поражало, очаровывало или, наоборот, огорчало, Пая всегда спешил поделиться, с любым, кто оказывался рядом.
— Ничего хорошего тут нет! — И Пая сплюнул на серый от пыли придорожный куст. — Ни пользы, ни красоты. И не лес, где можно отдохнуть в холодке да дров нарубить, и не сад. Наши люди насадили бы здесь виноградники или фруктовые сады, а то вспахали бы под пшеницу. Оно, конечно, пришлось бы попотеть, чтоб очистить все это от камней да пней. Но здешние работать не любят. Нет им в труде отрады. Должно быть, потому, что все здесь не свое — помещичье.
Фельдфебель и ухом не ведет, будто и не слышит этих слов. Он равномерно поднимает и опускает свои тяжеловесные, подкованные железом солдатские башмаки, и под тяжелыми шагами трава клонится в пыль, которая уже до самых колен покрыла его ноги.
Под ними расстилалась мягкая и зеленая блажуйская долина, а посреди нее, словно голубь, утомленный долгим перелетом через голую и мрачную Романию, покоилась белая церквушка, напоминающая по стилю старые сербские храмы, что строились на царские пожертвования.
Фельдфебель приподнял свою каску, отер пот со лба.
— Фу-ты, ну и жарища…
— А что это, господин вахмистр, чернеет вон там? Уж не замок ли это аги Ченгича, который батраки поджигали?
— Нет!
— И у нас в Среме такое бывало. Вы когда-нибудь слыхали про Тицанов бунт?[23] Давно уж это было. Но и позже мужики не раз бунтовали. Да вот еще в позапрошлом году поднимался у нас народ из-за выгонов. Князь Одескалки привел швабов из Гессена, а наши им пастбища не дают. Это их право. А в прошлом году опять же жнецы графа Пеячевича в Вогне подожгли тысячу стогов. Из-за платы. Он их зимой подрядил, а летом батракам стали везде платить больше, а он и слышать об этом не хочет. С жандармами их на работу погнал. Вот они и подожгли. Страшным бывает народ, как поднимется. Только ему же и приходится расплачиваться.
— Конечно. Порядок нужен. Закон надо уважать. Для того мы и поставлены, чтоб охранять закон и порядок.
— Так-то оно так. Закон есть закон, тут я ничего не говорю. Только когда крестьянин голодный, он в ярость приходит. Помещик ведь — это помещик, не знает он, что такое нищета. А у вас, господин вахмистр, в Лике есть помещики?
— Нет.
— А в Среме вы когда-нибудь бывали? Я говорю, среди крестьян сремских, потому что это совсем не то, что военные поселения.
— Не бывал я в этом вашем Среме, но и там есть царский закон, и его надо уважать, как и здесь, в Боснии.
— Да это уж конечно, я ничего не говорю. И я о том же… Только здесь-то помещики — турки…
— Их тоже закон защищает. И они царские подданные. Налоги платят и в армии служат.
— Это-то так. Сам знаю. Только помещики-то все турки, а беднота — одни сербы. Нелегко этак.
— Что нелегко? Как есть, так все и должно быть, пока закон предписывает.
— Это что ж, царский закон предписывает по-прежнему сербам платить помещику третью часть, да еще десятину на налог?
— Да.
— Ага! Потому сербы и поджигают их амбары?
— Да.
— А мы сейчас идем в Блажуй, чтобы помешать им? Так ведь они не будут жечь днем, да еще все вместе. Это ведь не так делается.
— Ну и дурак ты! Они, видишь ли, собрались там у церкви вроде как жалобу царю писать, а на самом деле договариваются, как им против закона идти. Вот мы и идем их разогнать.
— А-а!
— А в конце-то концов, не все ли равно, зачем и почему, главное: нам дам приказ их разогнать — и точка. Настоящий жандарм не спрашивает зачем. Он исполняет приказ.
