— Тери… Терике моя… Я всегда мечтал построить дом, дворец, уже многие годы… Дом с большими солнечными террасами на восток и на запад. Чтоб этот самый прекрасный дом в мире стоял привольно и был двухэтажный. Внизу ничего, только одна комната, просторная зала и плетеная мебель… длинный некрашеный простой стол и зимний сад, чтобы всегда рядом природа… Кухня тоже где-то внизу, и темные мореные ступени ведут наверх, на второй этаж… Я хотел строить и большие высокие дома, окружив ими обширный двор с соснами, с беседкой, увитой розами, с парком. И чтобы человек, выглянув из окна, видел перед собой зелень, чтобы ранней осенью в ванную глядели ветви платанов, отсвечивая золотом листвы. Я не построил ни того ни другого, я почти забыл все, о чем мечтал. Я строил безликие дома-коробки с узкими коридорами, комнатами-клетушками; людям в них плохо, балконы уже грозят обвалиться, а террас нет и в помине. Я разгораживал коммунальные квартиры, тщательно прорисовывая временные перегородки и выискивая в конце коридора место для кладовки. Я хотел открыть доступ солнцу, зелени, воздуху… и изгонял их отовсюду… Я помогал строить норы, и у меня не осталось ничего, кроме отмеренных мне лет жизни и надежды сделать еще хоть что-нибудь; и в мыслях я в конце концов нашел убежище здесь, на Балатоне, и зимой я сплю и вижу его волны, и волны подарили мне тебя, и теперь бог с ними, с балконами и с садами, я люблю тебя. Ты веришь?
— Верю.
— Я никогда не хотел строить небоскребы — глупая, бесчеловечная затея. Единственное там развлечение для ребятишек — это съезжать по перилам лестниц, и они вырастают, не умея отличать клена от каштана, не знают, как по ковшу Большой Медведицы отыскать Полярную звезду и когда восходит Венера. Нет, нет, я никогда не хотел строить небоскребы. Да и себе хочу дом, который был бы для тебя красивой рамой, когда ты спускаешься по деревянной лестнице вниз. Ты веришь, что я люблю тебя до безумия?
— Я всему верю, милый.
— С мая по октябрь все выходные я провожу здесь и все отпуска. Я знаю Балатон, Тери… Терике моя… я хотел бы так знать тебя, как знаю эти голубые воды. Он, Балатон, мой друг, моя любовь, здесь со мной ничего не может случиться. Познакомить тебя с ним? Я поднесу тебя к нему, как в сказке, чтобы ты пожала руку ветру, чтобы волны прильнули к тебе, я скажу им, что ты моя, чтобы они тебя не обидели. Они станут служить тебе, как джинны из «Тысячи и одной ночи»… Я расскажу о тебе всей округе, поведу тебя в поля лаванды по эту сторону Тихани, где пересекаются странные воздушные потоки, где яхту нельзя привести к ветру из-за подводных течений. Я покажу тебе белые домики деревушки Удвари, а дядя Молдова и тебе покажет свою острогу, которая всегда при нем, сколько ее ни отнимают, потому что он рыбачит, несмотря на все запреты, и его не исправишь до самой смерти… Я брошу якорь в укромном эдеричском заливчике, под защитой прибрежного тростника, где мы будем невидимы ни с воды, ни с берега и где я буду рассказывать тебе о том, как я люблю тебя. И мы будем пить вино из Гюнца. И я сварю тебе уху так, как научил меня дядя Калачи… у меня кружится голова, так я люблю тебя. Мне все равно, будь что будет — я сброшу всех со своей яхты и увезу, похищу тебя.
— Мы пришли.
В самом деле, перед нами было здание почты. В дверях мне пришлось убрать руку с ее плеча, иначе нам было не протиснуться. И как только прервался электрический ток взаимных прикосновений, перед нами встала суровая реальность.
Я назвал нужный номер.
— Минуточку. Ждите.
— Говори еще, — попросила Тери и положила свою руку на мою.
— Я все сказал.
— Нет. Почему ты пошел нас спасать?
— Не знаю. Пошел, и все. Моя яхта, мой «Поплавок», ты видишь, он любит меня, как добрый конь, как верный пес… Наверняка он уже простил мне, что я так жестоко обошелся с ним ночью. По своей воле я никогда не тащил его в непогоду и в шторм. Я не сажал его на мель, не разбивал о прибрежные камни, даже ялик ни разу не стукнулся о его борт, веришь ли, на зеркале скорее появится след от дыхания, чем малейшее пятнышко на его палубе. Он почти так же сияющ и прекрасен, как твои глаза.
— Погоди, не продолжай, я начинаю ревновать к нему.
— Не ревнуй, потому что…
Я не успел кончить: дали Фёлдвар.
— Алло, — запинаясь, я лепетал что-то о швертботе, который опрокинулся вчера вечером где-то около Бадачони и который, должно быть, отнесло ветром в район Акали.
Я как раз дошел до этих слов, когда в кабину вошла Тери. Она плотно прикрыла за собой дверь и погладила мою руку.
— Швертбот найден и отбуксирован в Фёлдвар, — сообщили на другом конце провода. — Может быть передан владельцу.
Я положил трубку и тупо уставился на нее. Яхта может быть передана владельцам хоть через полчаса. Хоть сию минуту. Они поедут и получат ее. Потом, наверное, уедут домой за деньгами. Потом…
Я все еще молчал.
— Закончили? — крикнула из-за стеклянной перегородки телефонистка. Пришлось выйти из кабины.
На улице я опять на секунду остановился.
— Если бы мы не пришли сюда, — сказал я, — не узнали бы, что швертбот уже найден. Могли бы прийти и позже.
