Голос у Грекова был обычный, веселый, и нам обоим, кажется, сразу полегчало, и мне, и Пикону.
— Слушай, Иван, — спросил я Грекова. — Как же это так, Иванов себя вывернул… А? Не пойму я зачем.
— А ты его спроси, — все так же весело посоветовал Греков и постучал по крышке люка.
— Не скажет…
— Каждый человек, Федя, носит в себе что-то вроде мины на взводе… Коснешься и — громыхнет. Только мины эти разные. У жадного — от денег рванет, у пьяного — от бутылки, у бабника — от девки. Всяко. А у него, — Греков кивнул на люк, — у него самая страшная… Он ведь главарем был… какая-никакая, а все же власть… никто пикнуть не смел… У таких разговор был короткий — пуля, и все. А тут, видишь, сопляки командуют, и работа наравне с прочими, спирту не дали — одно к одному. Как тут не взорваться…
По правде, не думал я, что легкий балагуристый Греков может так рассуждать…
И еще странно мне было то, что тут, у меня под ногами, сидит враг. И слышит каждое наше слово.
Я набрался решимости и спросил:
— Иван, а ты-то как в наши края попал, за что?
Греков засмеялся:
— Ну, Федя, меня уже наизнанку вывертывали, хватит. Одно скажу: струсил я однажды, ребятки, себя пожалел, думал — обойдется… А дело-то вон как обернулось…
Наутро бригада молчала. Весь день прошел молчаливо, даже Зина молчала, и Олеш молчал. Я орудовал только левой рукой; правая горела, я толкал бревна левой и помогал, где можно, ногами.
Часа через два явился Сюзь Васькой. Если бы не рост и не одежда — не узнать бы мастера. Вместо рта у него был какой-то спекшийся смоляной нарост. Руками он показал, как люди с наганами увели тех двоих.
Потом он позвал меня за кусты, достал из-за пазухи флягу, побулькал перед моим носом. Показал жестами и мычанием, что на душе у него муторно, и ночью не спал, и что просит меня помочь ему выпить свою «наркомовскую». Лицо у Васькоя было похоже на кротовью морду, рот сузился, дырочка осталась в соломинку — так обнесло. Из фляги не напьешься… Невольно улыбаясь, я свернул из молодой бересты воронку, Васькой лег навзничь, подставил мне свой кротовий нарост, я направил кончик воронки в щель и начал лить возможно тонкой струей. Лью и трясусь от хохота, стараюсь не выпускать смех наружу. Даже руки трясутся. Васькой мычит и показывает мне кулак, и зло смотрит на меня снизу, а мне все смешнее, ночное напряжение начинает выходить из меня безудержно — и я проливаю спирт ему в лицо, откидываюсь и хохочу, как оглашенный… И вижу из-за кустов, как моя бригада недоуменно подымает головы и останавливает работу…
Уже больше двух месяцев идем мы вместе с Сысолой к устью. Спим и живем рядом с рекой. Вместе с рекой трудимся. Самым дорогим другом стала для нас Сысола в это погожее лето. Река кормит нас, поит, радует живой краской… Живая вода Сысолы подымает траву на заливных лугах, мы рвем щавель, собираем грибы, ягоды…
К концу лета и Сысола устала. Жара иссушила русло, река опала телом, обильные пески выступили теперь на вчерашнем стрежне. Через иные перекаты реке недоставало сил перебросить особо крупные бревна, и они оставались ждать высокой воды. Но иссохшая, исхудалая река продолжала работать, несла бревна, держала на себе наш плашкоут.
Сысола знакомила нас с новыми селами, с новыми людьми, что приходили из этих сел.
Подумать только: сколько сел, как ягод на нитку, нанизано на Сысолу, сколько коми людей от рождения связано с этой рекой. Койгорт — Койгородок, Ужга, Грива, Палаззя — Палауз, Поел, Визин, Куниб, Межадор… И все они — не на одну версту. А самое длинное коми село, с самым коротким коми названием — Ыб — вообще километров на пятнадцать тянется.
А сколько из этих сел людей вышло в большой мир?.. Скольких вскормила и вспоила Сысола наша…
Каждое село присылало в караванку своих людей, и все они чем-то отличались от прочих: и разговором, и повадками… Гривенские, например, пришли с пестерями. А у нас в Койгородке не плели пестеря, но из той же бересты кузова мастерили. Гляди-ка, расстояние — тридцать километров всего, а занятие иное, и интерес иной. В разговоре от наших, койгородских, многие отличались. Наш скажет: муниныз! — пошли! Палаузский: мунисны! Наш скажет: эддьэн бур — очень хорошо. Палаузский: зэл бур. Наш скажет: чапкыны — бросить. Палаузский: шыбитны…
Как-то вечером завелся такой разговор. Поелдинские (еще двадцать километров за Палаузом) захвастали своими швецами, дескать, их мастера аж до Сибири ходили, Сыктывкар обшивали, и везде их принимали-знали. Зато и домищи себе отгрохали…
Визинские подняли поелдинских на смех — у нас сплошь кузнецы в десять колен, и мы молчим в тряпочку, а тут швецами выставляются…
— А у нас, в Ужге, коли зачешется в одном месте — говорят: в Палаузе масло подешевело…
Другие хвалятся каталями из своего села, знаменитые валенки катали, нарасхват были. А у нас… — говорят. А у нас… — вспоминают.
Я слушаю веселую перепалку своих товарищей и думаю: смех смехом, а ведь так и складывается жизнь моего народа: кто шьет, кто кует, кто кошевки делает.
