Жили в страхе наши соседи Чликадзе. Они поверили слухам, что красноармейцы насилуют женщин, и двум своим красивым дочерям отрезали косы и одели девчонок как мальчиков, в люстриновые брюки и чесучовые рубашки.
Боялся и мой хозяин, Ермиле: отнимут большевики заводик, что тогда…
Боялся Уриэль-Акоста: вдруг красные перережут дорогу, удрать не успеет.
Боялись аробщики — эти меньшевиков боялись. Того и гляди, выместят на нас злобу отступающие гвардейцы, порежут наших быков, кому потом пожалуешься.
Были, конечно, на Горе люди, которые радовались происшедшим переменам, но я с ними не встречался, по нашей улице они не ходили.
И я тоже бог весть чего боялся — должно быть, заразился чужими страхами… И как мне было не завидовать Бичоиа — человеку, который ни перед кем не испытывал страха. Понадобится, остановит кого хочешь на улице и спросит, как меня спросили: «Кто ты? Откуда идешь?»
— Вот, скажем, идет по улице сам Лагидзе…[7] Ты его тоже остановишь? — спросил я.
— А как же, остановлю, — глазом не моргнув, ответил Бичоиа.
Вот он какой! А я известно кто — замордованный работник… Даже тому поганцу Уриэль-Акосте слова поперек не посмел сказать.
— Помнишь, как мы с тобой повеситься решили? — спросил Бичоиа, когда мы пристроились у костра и положили в горячую золу несколько картофелин. — Если не обидишься, я расскажу товарищам, как мы тогда с жизнью прощались… Пусть посмеются над дураками.
Помню, Бичоиа, такое не забудешь!
— Рассказывай, я не возражаю… пусть повеселятся твои уставшие товарищи.
…Мы были тогда в четвертом классе[8]. К тому времени мы несколько остепенились, и отчаянными озорниками нас уже не считали, но однажды случилось так, что меня и Бичоиа чуть не выгнали из гимназии. На школьном дворе были сложены заготовленные на зиму дрова. Пятеро рабочих с утра до вечера укладывали аккуратно распиленные бревна в высокие поленницы. Во время большой перемены мы всем классом помогали пильщикам. Классный наставник даже похвалил нас за эту работу, но назавтра все пошло насмарку.
У нас в тот день был пустой урок, заболел географ, и кто-то предложил сыграть в казаки-разбойники. «Разбойники» разворотили несколько поленниц и соорудили что-то вроде крепостных башен с бойницами. И началась война. Когда «казаки» пошли на штурм, все это шаткое сооружение с грохотом обвалилось. К счастью, мы отделались только испугом и легкими царапинами. Но тут появился надзиратель гимназии.
— Они обрушили все поленницы! — завопил он. Прибежали два наших сторожа и вместе с надзирателями принялись ловить и без того перепуганных мальчишек. В жизни это не первый случай, когда самое большое наказание выпадает на долю наименее виновных. Все наши ребята как-то выпутались из этой неприятной истории, одни успели удрать, у других появились сильные покровители, а меня и Бичоиа, хотя мы крепость не строили и башни не рушили, сразу же зацапали свирепые, как бешеные волки, сторожа. Мы предстали перед надзирателем, и он учинил над нами такую расправу, словно мы потрясли основы мироздания… Выходило, что мы зачинщики этого беспорядка, что мы давно замечены в хулиганстве и что вообще недостойны ходить по этой земле.
— Чтоб вашей ноги не было больше в гимназии! Передайте родителям, пусть заберут ваши документы. А теперь вон! — приказал надзиратель и не очень вежливо подтолкнул нас к дверям.
Никогда, ни до этого дня, ни после, за все годы моей нелегкой жизни, я не чувствовал себя таким несчастным, отвергнутым, никогда такая гроза не проносилась над моей головой, хотя все знают, через какие бури прошли за последние полвека люди моего поколения.
Несправедливость надзирателя поразила меня в самое сердце. Завтра меня исключат из гимназии, что я буду делать? Домой вернуться нельзя, нету у меня сил посмотреть отцу в глаза. Что же, остается исчезнуть, скрыться. Но куда?
Мы с Бичоиа долго решали, куда нам податься. В Диди Джихаиши, где живет брат моей матери Александр Вашакидзе? Или в Баши, к одной из моих тетушек? Но Бичоиа тут же отклонил все мои предложения: исключенного из гимназии за хулиганство никто не пустит даже на порог, а с пустыми карманами в чужие места, где никого не знаешь, ехать нельзя. И потому мы приняли решение — повеситься.
Прошлой осенью повесилась одна наша соседка. Оказалось, что она была у врача и тот нашел у нее какую-то неизлечимую болезнь. Женщина вернулась домой, взяла веревку, сделала петлю и…
Я готовил уроки, когда из летней кухни соседей послышались вопли моей матери. Я побежал туда.
Соседка висела на закопченной балке, рядом со связками лука, чеснока, красного перца, сушеного инжира и оставленных на семена кукурузных початков. Над очагом покачивался на железной цепи уже покрытый золотистой коркой свиной окорок.
Может, потому, что я увидел самоубийцу в такой обыденной совсем не страшной обстановке, рядом с чесноком и кукурузными початками, я не только не испугался, но даже и не поверил, что она на самом деле мертва.
