Эта смерть не дошла до моего сознания, так как все выглядело очень просто и очень по-домашнему. Вот почему я с таким легким сердцем предложил Бичоиа:
— Повесимся.
Бичоиа молча кивнул головой.
Мы решили привести в исполнение свой приговор тут же, не откладывая, и тут же, во дворе гимназии, чтобы наши наставники своими глазами увидели, какую мы приняли мученическую смерть, чтобы они до конца своих дней раскаивались, что погубили таких хороших ребят.
Веревку не пришлось долго искать. Недаром говорят в народе, что она всегда оказывается под рукой, когда дьявол сгоняет с твоего плеча ангела-хранителя.
— Вот она! — сказал Бичоиа. Перед флигелем, в котором жил наш делопроизводитель Котэ Чичинадзе, была натянута бельевая веревка, привязанная одним концом к железному балкончику, другим — к вишневому дереву.
Веревка была старая, почерневшая от дождя, и неубранные прищепки висели на ней, как отдыхающие стрекозы.
— Ты поглядывай за домом… если что — свистни, — сказал я Бичоиа. Я снял ботинки и в одних носках полез на вишневое дерево. Отвязав веревку, я спрыгнул на землю.
— Может, дотянешься до балкончика? — спросил я Бичоиа. Он был на голову выше меня.
— Попробую, — сказал Бичоиа. Попробовал и не дотянулся. Тогда я подставил ему спину. Он долго возился с этим концом веревки. Узел оказался слишком тугим.
— Потише, Бичоиа, хребет мне переломишь, — взмолился я и прижался плечом к стене, чтобы не подогнулись колени. Развязывая проклятый неподатливый узел, он буквально плясал на моей спине, будто саман утаптывал. Я боялся, что он мне ни одного целого позвонка не оставит.
Вдруг Бичоиа вскрикнул: «Вай, мама!» — и слетел с моей спины. В тот же миг крепкий пинок свалил меня на землю.
— Ах вы, собачьи дети! И не стыдно вам гнилую веревку воровать… Хоть бы она чего стоила!
По голосу я сразу узнал нашего делопроизводителя. Видать, Бичоиа здорово досталось от его палки — прикусив губу, он молча потирал поясницу. Однако Бичоиа не убежал, и я тоже не собирался убегать. Зачем бежать? Мы уже все равно распрощались с жизнью. Все наши счеты-расчеты с этим миром покончены.
— Женщины, где вы? Посмотрите на этих воришек, — крикнул Чичинадзе и постучал палкой по перилам балкончика.
— Что вы говорите, дядя Котэ! Клянусь матерью, мы не собираемся продавать вашу веревку, — с неожиданной храбростью сказал Бичоиа — она нужна нам на время. Завтра мы ее…
Наверное, он хотел сказать «вернем», но тут у него сорвался голос. Понял, значит, что завтра эту бельевую веревку мы уже не сможем вернуть. Не будет у нас завтра.
Бичоиа расстроился, шмыгнул носом и всхлипнул. У меня все перевернулось внутри, когда я увидел, что он готов заплакать. Еще этого не хватало! Нас ворами объявили, а он хнычет…
В это время на балкон выскочили женщины и давай подливать масла в огонь.
Не знаю, что со мной в это мгновение произошло: я рухнул на землю и затрясся, как припадочный.
— Не воры мы, не воры! — закричал я.
Чичинадзе только руками развел:
— А кто же вы такие? Слепой я, что ли? Разве я не видел своими глазами, как вы веревку отвязывали… Может, скажете, что я это сделал?
— Мы должны повеситься, — пробормотал Бичоиа. — И ваша веревка никуда не денется, в гроб ее с собой не возьмем.
— Чего, чего? — Чичинадзе даже попятился от Бичоиа, потом нагнулся и поднял меня на ноги.
— Да, это правда, мы должны повеситься, — всхлипывая, подтвердил я слова Бичоиа.
Чичинадзе рассмеялся.
— Вы посмотрите на этих мартышек… Хотят мне голову задурить.
Засмеяться-то он засмеялся, но в то же время пристально посмотрел на меня.
— Провести меня хотите, мальчики? Да?
Не получив от меня ответа, он растерянно заморгал глазами и повернулся к Бичоиа.
— Что с вами, ребята? Какая вас муха укусила?
Я сообразил, что делопроизводитель еще ничего не знает. Так, может, хоть он поверит в нашу невиновность. Торопясь, заглатывая слова, я рассказал ему о нашей беде, горько пожаловался на страшную несправедливость надзирателя.
Более полувека прошло с того осеннего дня. Более полувека, а в памяти моей до сих пор живет безмерно добрый, сердечный человек Котэ Чичинадзе. Я не уверен, что кто-нибудь из наших родных или близких мог бы так понять и приласкать двух отчаявшихся мальчишек, как понял и приласкал нас в тот день старый делопроизводитель кутаисской классической гимназии Котэ Чичинадзе.
Когда я изложил ему всю нашу печальную повесть, дядя Котэ стоял некоторое время молча и смотрел поверх наших поникших голов, куда-то за Риони.
— А знаете что, ребята, — сказал он и положил мне на плечо руку. — Давайте зайдем ко мне и пообедаем. Не спрашиваю, как вы, а я умираю с голоду… Пообедаем, а потом сядем и спокойно решим, как вам дальше быть… Сытый человек, братцы мои, намного умнее голодного.
— Мы уже все решили, — сказал Бичоиа.
— Смотри, какой скорый, — усмехнулся Чичинадзе. — Так сразу и сложили оружие. В каком классе учишься?
— В четвертом.
— Что же это такое, парень? Ученик четвертого класса, а истории не знаешь? Стыд и позор! Наверное, у тебя сплошные двойки по этому предмету.
