Майя хотела было воспользоваться помощью, но что-то удержало ее. Повернулась и прыгнула. Подхватив салазки, девушки скрылись за поворотом. И только тогда Майя опустилась на землю и заплакала.
— Что с тобой? — удивилась Шуко.
— Ногу подвернула. Болит.
— Дай посмотрю.
Майя опустила шерстяной чулок и, как только подруга прикоснулась к ее лодыжке, вскрикнула от боли.
— Я видела, человек тебе помочь хотел, а ты…
— Помочь? — огрызнулась Майя. — Не хочу я от него помощи. — Она еще что-то хотела сказать, но вдруг за ее спиной послышался голос Цоги:
— Шуко! Можно тебя на минутку? Ты, Майя, не обижайся. Я ненадолго похищу твою подругу. Погляди пока за дорогой.
В руках Цоги держал берданку и дорожную сумку, а на поясе висела вышитая бисером кожаная фляга.
— Убьют меня когда-нибудь из-за вас, — пробурчала Майя, но все-таки взобралась на поросший мхом валун. Отсюда вся тропа была как на ладони.
ЦОГИ: Тебе отец ничего не говорил?
ШУКО: Я сегодня не видела его. С утра за сеном пошла.
ЦОГИ: Выгнал твой отец моих сватов.
ШУКО: Смерти он моей хочет.
ЦОГИ: Не горюй, Шуко, дай мне еще две недели. А там посмотрим, как он их опять примет.
— Ты куда собрался, Цоги? — спросила Шуко, словно только теперь заметив, что он снарядился в дорогу.
— Орхевцы на охоту идут и меня позвали.
— На охоту? — разочарованно сказала Шуко. — Думаешь турьими рогами моего отца задобрить?
— Турьими или не турьими, это уж моя забота. Ты только верь в меня, и все хорошо будет.
— Ой, Цоги… кому же мне еще верить, — всхлипнула девушка.
— Я ненадолго.
— А разве я тебя когда-нибудь торопила, Цоги? Я готова тебя до смерти ждать.
— Наговорились, бесстыдники? Хватит! Кто-то идет! — прокричала Майя.
Девушки впряглись в салазки и, быстро сойдя с тропинки, затерялись в кустарнике. Майя не соврала. Сверху спускался человек. Цоги вгляделся и, узнав Антая, тоже попытался скрыться. Но от Антая не так-то просто уйти.
— А ты все в прятки играешь, Цоги… Смотри…
— Отстань от меня, дядя, — сказал Цоги. — Что ты за мной по пятам ходишь?
— Уже и по дороге нельзя ходить человеку. Я там с техниками разговаривал и вот иду себе домой.
Цоги усмехнулся.
— Надоели мне твои хитрости, дядя Антай. Ну зачем ты позавчера в духан зашел? Подглядываешь, дядя Антай, с кем я стакан вина выпью, с кем на улице постою. Ты чего боишься? Чего трясешься надо мной? Я не маленький, коза меня не забодает.
— Ну и дурак же ты, парень, не над твоей дурной башкой я трясусь. Мне Сабедо жалко и твоего несчастного брата. Любят они тебя. А ты не жалеешь свою мать. Знаю, на какую охоту ты идешь.
— А что мне делать? Живым себя похоронить? Нет, дядя Антай, сейчас вам меня не удержать.
— Вижу, Цоги, что не удержим, — вздохнул Антай. — Но ты еще подумай.
— Устал я думать. А ты, прошу тебя, не пугай мать. Я ей сказал, что на охоту иду.
— Постой, Цоги, возьми мои кошки, они стальные, на льду хорошо держат.
— Спасибо, Антай. Ты один меня понимаешь.
Цоги перекинул кошки через плечо и, не оглядываясь, пошел к лесу.
Горную дорогу Варден Бакурадзе начал строить одновременно в нескольких местах — и в районе деревни Орбели, и внизу за рекой Алазани, вблизи старого почтового тракта.
В Орбели нахлынули новые люди — землекопы, подрывники, каменотесы, мостовики. Пошли на дорожные работы и некоторые жители высокогорных деревень. Бакурадзе платил хорошо. Горцев набралось не много — большинство мужчин еще находились на зимних пастбищах, но инженер был рад и тем людям, которые к нему пришли. Он готов был платить им еще больше, нежели пришлым рабочим, чем немало удивил своего помощника, старшего дорожного мастера Василия Круглова.
— Варден Александрович, — сказал он однажды Бакурадзе. — Я понимаю… они ваши земляки… люди они хорошие, гостеприимные, но работники, извините, никудышные. Кирку и лопату не для их рук ковал кузнец. Дорого они вам обходятся, Варден Александрович.
— Мне их руки не нужны, милый Василий Васильевич, мне их сердца нужны. А сердца дорого стоят.
Пошли в гору дела духанщика Онисе. Пришлые рабочие засиживались за столом до поздней ночи — только успевай варить хинкали и разливать вино по бутылям. А вскоре за прилавком Онисе появилась смазливая девица, в которой, к своему ужасу, Тома Джапаридзе узнал обитательницу второго этажа ахмедовского заведения. Когда девице давали чаевые, она с милой улыбкой благодарила: «мерси, котик», а пьяных крикунов строго обрывала: «потише, вы не в отдельном кабинете».
А поиски тисса упорно продолжались. Одного за другим посылал Тома Джапаридзе своих учеников и за перевал, в непроходимые дебри Нобийских лесов, и даже в предгорья Дагестана. Чтобы не привлекать внимания объездчика Варамашвили, они уходили из деревни с пустыми руками: ни одного топора, ни одной пилы. Только котомка за спиной с хлебом и сыром, да два-три пустых хурджина, — будто не в поход за тиссом они собрались, а собирать каштаны и желуди. Однажды и Майя увязалась за ними.
— Ох и бедовая ты у меня. Сломаешь где-нибудь ногу, а хромоножку замуж не возьмут, — сказал Тома.
— Не беспокойся, отец. В старых девах не останусь. Правда, Бердиа?
