— Аслан! — позвал его Тарасий. — Прошу тебя следить за арбами. Присматривай, чтобы полней нагружали да быстро возвращались, а то ведь я их знаю — на каждый конец уйдет по полдня. Понял, Аслан?
— Ничего я не понял! — зло крикнул в ответ Маргвеладзе. — Отстаньте вы от меня! Не связывайте по рукам и ногам, не отнимайте надежды на завтрашний день. Так можно с ума сойти! Подумайте, что вы говорите! Не наживай, мол, добра — иначе угодишь в лишенцы. Да как же я буду запрягать завтра быков в арбу? Как я теперь буду пахать землю? Как сеять?.. Постой! — кинулся он к паромщику, схватился за весло, отвел паром к другому берегу и спрыгнул на землю.
— Аслан! Погоди! Что с тобой? — закричал ему вслед Тарасий.
Но Маргвеладзе, не оглянувшись, припустил так, словно за ним гнались с ружьем.
В поле убирают кукурузу. Мальчики и девочки собирают фасоль, таскают к арбам огромные белые тыквы. Старики бродят, роются в холмиках кукурузных початков, отбирая на семена самые лучшие, с белыми крупными, как зубы молодых лошадей, зернами.
Дофина помогает тетке.
— Все молочные початки — мне, хорошо? — просит она старуху и то и дело пробует зерна ногтями.
Тетка сердится:
— Все расковыряла, егоза! Не видишь, что ли, — зерна твердые как камень!
…Ах, был бы жив отец Дофины! Тогда и они сняли бы хороший урожай и в долгие зимние вечера варили бы тыкву!
— Дофина! Эй, Дофина!
С проселка в поле свернул всадник, остановился неподалеку.
— Барнаба тебя зовет, очнись! — и тетка запустила в девочку початком.
Дофина вскочила.
— Где твоя мать?
— На нашем поле, дядя Барнаба.
— Початки собрали?
— Собрали. Меки срезает стебли.
Барнаба с утра объезжал арендованные поля. Он побаивался, как бы такие нуждающиеся издольщики, как Марта, до дележа урожая не укрыли бы где-нибудь в траве охапку кукурузы. Поле Марты Гордадзе тут же — через дорогу. Но Барнаба спешился и пошел туда не напрямик, а по излучинам реки, чтобы появиться перед работником неожиданно. Такую привычку Барнаба приобрел еще в детстве. Когда ему было двенадцать лет, отец научил его приглядывать за работниками.
— Ну-ка сбегай, посмотри, что они там делают! — говорил, выставляя мальчика за калитку.
Маленький Барнаба изобретал десятки уловок, чтобы лучше выполнить отцовское поручение. Он подкрадывался к работникам тихо и осторожно, и от ползанья по земле колени и локти у него вечно были в грязи. Стоило работнику остановиться, выпрямиться, чтобы стереть пот, — обрадованный Барнаба уже мчался домой сказать об этом отцу. Ябедником он был отчаянным, самозабвенным — соседи не зря называли его змеенышем. Барнаба очень скоро наловчился подглядывать и привык к доносам. Он уже обходился без поучений отца. Как хорошо натасканная собака, он ходил на охоту для собственного удовольствия. Мальчику нравилось, что одно его появление наводит страх на взрослых, сильных людей.
Прошли годы. Все унесло время — молодость, здоровье, силу… А эту привычку Барнаба сохранил до седых волос. И сейчас, обходя свои поля, он, как в далеком детстве, подбирается к работникам потихоньку и, увидев, что кто-нибудь из них отдыхает, опершись на мотыгу, ехидно хихикает:
— Лучше б уж ты в тень прилег. Как бы не обожгло тебе солнышком прыщавую рожу. — И вдруг повышает голос: — Небось когда жрешь, то не отдыхаешь, скотина! В еде двух сванов одолеешь, а в поле выйдешь — боишься лишний раз нагнуться?
Меки оказался хорошим работником. Барнаба издали оценил взглядом его работу и остался доволен. Но еще никогда ни один батрак не слышал его похвалы.
«Похвалишь — разленится, побранишь — лучше работать будет, так уж заведено», — размышлял Барнаба, привязывая лошадь к кустам.
— Эй, малый! Ты что — спятил? Полстебля оставляешь! Не бойся, не бойся, нагнись пониже и режь под самый корень! — сказал он усталому, мокрому от пота Меки.
Неблагодарность хозяина обидела парня. Он до полудня сжал такой огромный клин, а этот старый черт все равно придирается! Меки нагнулся и, чтобы досадить Барнабе, полоснул по кукурузному стеблю у самой земли. Серп звякнул о камень.
— За камни цепляешь, дубина! — взбеленился Барнаба. — Повыше бери!
— Вот так? — Меки размахнулся и в сердцах снес кончик стебля.
— Вот так, неслух! Смотри! — Барнаба вырвал у него серп, подоткнул полы черкески и принялся за работу.
Солнце склонилось к западу, расстелило по долине длинные сиреневые тени и наконец скрылось за Лехемурским лесом. Одно мгновение казалось, что его зубчатый темный гребень охвачен огнем. Потом и этот огонь погас. Сразу стало прохладно. Проснулся ветерок, зашевелил траву.
Барнаба снял с арбы мерную корзину и начал делить кукурузу.
— Дай нам хоть немного фасоли, Барнаба! — попросила Марта, тоскливо глядя на корзину, которую он три раза опорожнил в свою арбу и один — в арбу Марты.
— О фасоли мы же не уговаривались.
— Но я не знала, что ты будешь ее сеять. При уговоре ты ничего не сказал. Раз посеял — поделись со мной, Барнаба, ведь мы с голоду пропадем! Три-четыре меры фасоли от нужды, правда, не спасут, а все легче будет перебиться.
