— А мне самому разве легко живется? — зло обернулся Барнаба. — Сколько я просил наших начальников, чтобы мне уменьшили налог, только они и ухом не повели!
— Ладно, ничего мне не надо, — тихо сказала Марта и скрылась за арбой.
— Да ты не огорчайся. Все, что останется в поле и на винограднике, — твое, — чуть подобрел Барнаба. — Потом подберешь.
Он не услышал в ответ ни слова, хотя по скрипу нагруженной корзины можно было догадаться, что Марта никуда не ушла.
Все, что останется после сбора! Потом подберешь! Да у Барнабы в винограднике не найдешь после сбора ни одной забытой ягодки — так тщательно он обирает лозы. И в поле особенно не разживешься!..
…Подножие Катисцверы погрузилось в темноту. Прозрачные лиловые сумерки окутали долину. Откуда-то донеслись звуки песни. Певец сначала неуверенно вывел две-три рулады криманчули, пробуя голос, как пробует его соловей, начиная свою вечернюю песню. Потом голос его окреп, и криманчули, словно звонкий ручей, заструилась в вечерней тишине. Певца не было видно, но люди, работавшие в долине, поняли: он окончил свой трудный день, отломил от стебля последний початок, повалился, усталый, на землю, отдохнул немного, а там уж первая трель сама слетела с его губ. Он пел, этот невидимый певец, устремив взгляд в темное ночное небо.
А небо стоило песни! Нигде в мире звезды не сияли так ярко, как здесь, над долиной Сатуриа…
Человек человеком жив.
Не скрипят больше в виноградниках наполненные доверху корзины, умолк веселый гомон сборщиков. Не слышно треска отламываемых початков и звона серпов. В последний раз протянулась по пыльной дороге груженная корзинами арба. Давильщики винограда вылезли из давильных чанов. Убран весь урожай. Только кое-где бедняки, такие, как Марта, бродят в поисках оброненных и случайно оставленных на стеблях початков. В сумерках возвращаются из Кутаиси с базара подвыпившие крестьяне. У ворот, припрыгивая от радости и нетерпения, встречают их дети. Крестьяне, широко улыбаясь, суют им в руки привезенные из города подарки… Счастливая, веселая пора! В больших врытых в землю кувшинах бродит вино. Сквозь щели в стенах амбаров, словно открытые в улыбке белые зубы, выглядывают тесно усаженные зернами кукурузные початки.
По вечерам в липняке собирается на гулянье все село. Девушки с утра вертятся перед зеркалом и прихорашиваются целый день. Для тех, кого не приметят на гулянье, родителям еще долго придется собирать приданое — медные кастрюли и кувшины, цветные паласы и подушки.
Жена духанщика — тощая и сварливая Машико — в этот день ничего не велит делать своей засидевшейся в девках дочке — и та, как барыня, нежится в постели до полудня, чтобы быть красивой и свежей и вечером затмить не только соседских невест, но и саму луну. Только счастье, как назло, все время отворачивается от дочки Эремо. И отчаявшаяся мать — громко, так, чтобы слышали все женихи — бранит земоцихских девушек, поджимая в ниточку узкие сухие губы:
— Да ведь эту девку и на полчаса нельзя впустить в порядочный дом! Прыгает как коза! Нет, никогда не выйдет из нее хорошей хозяйки! Вон моя-то — как стоит? Не пошевелится!.. Притихла, как ангел, сокровище мое бесценное!..
Зато потом, когда народ, наплясавшись и нагулявшись вволю, разойдется по домам, Машико ухватит свое сокровище за косы и так их оттреплет, что «ангел» станет похожей на ведьму.
— Чтоб ты сдохла! — визжит Машико, всхлипывая, словно это побили ее. — Воткнешься колом и торчишь на одном месте, пучишь свои глазищи, как дохлая рыба! Уж не воображаешь ли ты, что жених сам подкатит к тебе в фаэтоне? Пошевелись, дура! Пройдись, спой или спляши! Постарайся понравиться кому-нибудь, иначе тебе с твоими рыбьими глазами трех духанов на приданое не хватит!..
Сама Машико одевалась пестро и ярко. Брови ее были насурьмлены, увядшие щеки густо набелены и нарумянены. Она не пропускала ни одного гулянья. Разговаривая с мужчинами, кокетливо обмахивалась старинным кружевным веером и так томно закатывала свои водянистые глаза, что сельские женщины, глядя на нее, покатывались со смеху.
Однажды вечером во двор к Эремо, позванивая бубенцами, с шиком влетела линейка. В ней сидели Коция и его товарищи. Сын Эремо, вместо того, чтобы сдавать экзамены, все лето околачивался со своими приятелями на кутаисском бульваре. Осенью, когда начались дожди, ему уже нечего было делать в Кутаиси. Молодые люди решили нагрянуть к своим родителям: день-два в одном доме, денька три в другом, вот и погуляешь вдоволь. Они объездили горные селения, а затем спустились на хонскую дорогу.
