То, что произошло с Янчи, еще одно тому доказательство. Он стал меньше писать. В конце концов ограничивался лишь названием стихотворения или придумывал рифмы, высвобождая, так сказать, движущие силы формы, самое суть. Остальное отбрасывал за ненадобностью. Так на свет родилось выразительное, но в высшей степени лаконичное стихотворение о разбушевавшихся стихиях, которое содержало следующее — и единственное — утверждение о титане, подпирающем небесный свод:
Подобным же образом было написано и другое стихотворение — «Tout comprendre c’est tout pardonner»[75], в котором Янчи попытался оправдать своего несчастного друга-наркомана:
Эти произведения, коим я не мог бы совершенно отказать в глубине и своеобразной прелести, свидетельствуют, однако, о надломе и упадке искусства, а также показывают, до чего способны дойти даже боговдохновенные таланты, если им не дают простору для деятельности.
А ведь все они были в таком положении — томились под паром, словно переложная земля, без всякой надежды на перемены. Что им было делать? И они нашли — играть. Ими играли слова, и они играли словами. Или «работали», поскольку что же есть писательский труд, как не игра? Они работали играя или играли работая, понуждая свое никому не нужное ремесло жонглировать никому не нужными приемами. Они играли с гласными и согласными, вели долгие разговоры, употребляя только слова с буквой «е», в ходе которых выяснялось, что «без деревьев лес не лес». Играли в баркохбу, доведя этот вид умственной гимнастики до небывалого совершенства. Сужая постепенно круг понятий в зависимости от «да» и «нет» водящего, они в кратчайшее время отгадывали любые возможные и невозможные вещи, например кремень от первой зажигалки Пуанкаре и даже здоровый Эдипов комплекс самого царя Эдипа. Играли в «пропущенные слова», искусно вплетая, вкрапливая, вклинивая в венгерский текст самые невообразимые иностранные имена. Скажем, имя Рабиндраната Тагора или графа Акселя Оксеншерны. Играли в «знаменитых людей». С ходу называли поэтов, ученых, философов на «У» или «Ю», находя хоть такое применение своим обширным знаниям: сидящие без дела писатели — своим всесторонним изысканиям в области мировой литературы, сидящие без дела инженеры и детские врачи — своим естественнонаучным и прочим познаниям; когда, после получасовой игры, все иссякали и признавали себя побежденными, кто-то вдруг, стукнув себя по лбу, выкрикивал имя какого-нибудь никому не известного польского биолога, тоже начинавшееся на «У» или «Ю», и тем самым завоевывал первое место, причитающуюся победителю награду, всеобщее признание и восхищение. Чаще всего, однако, они играли собственно со словами, этими загадочными частицами языка, его мельчайшими элементами, которые почитались неделимыми. Подобно средневековым алхимикам они постоянно нагревали и перегоняли слова в своих ретортах и время от времени с торжеством обнаруживали, что «тропа» задом наперед читается как «апорт», а фраза «у ворона норов «у-у» туда и обратно читается одинаково. Самые же выдающиеся из них очень скоро сочиняли уже целые стихотворения и рассказы, которые можно было прочитать как с начала до конца, так и с конца до начала. Так они, бедные, трещали и тарахтели, бесцельно и беспредметно, вхолостую, словно мельницы, перемалывающие воздух — то есть пустоту.
Ну да хватит об этом. Как-то сижу я под вечер, часов в семь, вместе с ними в «Сириусе» за длинным мраморным столом, барахтаюсь в сонном небытии. Входит Янчи. Не поздоровавшись, усаживается за стол, подпирает ладонью подбородок. Молчит, не произносит ни слова.
Он как будто немного бледен. Впрочем, цвет лица у него, знаете ли, всегда белесый, как оструганная доска, из-за вечного недоедания. Вид у него такой, словно он перенервничал. Это всем бросается в глаза. С ним произошло что-то чрезвычайное. Какая-то беда. К нему пристают с расспросами.
Он лишь пожимает плечами.
И впрямь, о какой беде может идти речь? Беда уже то, что мы рождаемся на этот свет и вынуждены влачить свои жизни. Беда и то, что мы покинем его, умерев. Беда в том, что мы здоровы и посему должны есть. Беда в том, что мы больны и посему есть не можем. Как ни верти, на этой земле сплошные беды. Дай бог, чтобы все они были такие.
— Но что все-таки случилось? Говори же! Что произошло?
Янчи взбивает расчесанные кудри. Подкручивает усики. Он у нас парень бравый, хоть куда. Немного хлипкий, но очень мужественный. На поэта совсем не похож. Еще одно доказательство того, что он настоящий поэт.
— Ты что, работу потерял? Или обанкротился? Неужели разорился в пух и прах?
Подобные остроты и шуточки уже давно здесь никого не трогают. Ни самих насмешников, ни тех, над кем смеются.
К Янчи спешит официант Лалойка. Услужливо и доверительно склоняется над ним:
— Прикажете двойную порцию?
Янчи кивает.
