— Я на тебя сердита, — ответила она отчужденным, глухим голосом. — Мне больно, что ты мне не доверяешь.
На следующий же день доктор начал принимать больных.
Жене его хотелось знать, как пройдет прием, и она наблюдала, следила за всем, вздрагивая при малейшем шорохе.
В два часа пополудни раздался первый звонок. Одного за другим слуга впускал больных в прихожую. Житваи надел белый халат и, уйдя в приемную, запер за собой дверь. Жена молча, спокойно ждала. Три часа провел доктор в приемной. Оттуда доносились протяжные и отрывистые стоны, тяжелые вздохи, кашель и плач. В белом платье, с белым как мел лицом женщина нервно ходила по комнате и из серебряного флакончика брызгала вокруг крепкими духами. Ее платье источало аромат персидской лилии, вызывающий головную боль.
Прием закончился в пять часов, как обычно. Житваи тут же переоделся и поспешил к жене.
Поежившись, она от него отстранилась.
— Ты опять раздражена, — разведя руками, пробормотал доктор.
Она опустилась в кресло, глядя на мужа. Он рассердился, его черные глаза сверкали. Каждый шаг был словно удар грома. Ей причиняла боль эта неуемная сила и хотелось видеть его перед собой на коленях.
Она начала ненавидеть мужа. Содрогалась от прикосновения его руки, взгляда, голоса. Ночью ей мерещились чьи-то крики и во мраке мелькали разноцветные точки. Однажды, когда она ела апельсин королек, ей почудилось, что пальцы у нее в крови, и она с отвращением бросила мякоть апельсина, кровоточившую, как открытая рваная рана.
Входить в таинственную комнату ей по-прежнему не разрешалось.
Но вот как-то заветная дверь распахнулась перед нею. Житваи оделся и ушел из дома. Второпях он забыл запереть приемную.
Молодая женщина — сердце у нее колотилось — вошла туда и испуганно попятилась назад. Потом принялась жадно разглядывать все вокруг. Комната, где лежало множество разного рода пил, а в дальнем углу виднелся скелет, напоминала хитроумно оборудованную камеру пыток. На потушенных бензиновых горелках стояли колбы с желтой и красной жидкостью. Сюда, стало быть, приходят страждущие. Здесь мечутся, обливаясь слезами и кровью, несчастные больные, которые в прихожей ни живы ни мертвы ждут, когда распахнется дверь приемной и они лягут под нож черного человека, того, кто превратил в лазарет квартиру молодоженов и собирает там все людские хворобы и мерзкие язвы. В глазах молодой женщины мелькнул ужас. Впервые открылось ей бесконечное убожество рода людского. Неистребимая жажда мести ожесточила сердце. С брезгливостью изнеженных барышень, инстинктом здорового человека возненавидела она приемную. Ее лицо, хорошенькое личико, исказила злая, отталкивающая гримаса.
Она надела пальто демисезон и шляпу.
Стоял теплый мартовский день. Ей хотелось окунуться в здоровую, ароматную жизнь, синее воздушное море. Сбежав с лестницы, она вышла на улицу. Волосы ее растрепал шаловливый ветерок. Счастливый взгляд мечтательно устремился на мягко очерченный небосвод, который кроткими голубыми глазами смотрел на нее. В запекшийся рот целовало солнце. Здесь было лучше, чем дома.
Она возвратилась в девять вечера. Житваи уже сидел за столом, поджидая ее. Они молча поужинали.
— Что с тобой? — спросил муж.
— Ничего, — ответила жена.
Но в душе она чувствовала какую-то щемящую боль.
«Они дороже ему, чем я», — подумала она.
Молодая женщина ревновала мужа к больным. Эту ревность не задушила даже злорадная мысль, что она проникла все же в таинственную комнату. На другой день после полудня, когда начал трещать звонок и Житваи, наморщив лоб, скрылся в приемной, у жены его разболелась голова; ей захотелось встать на пороге и, раскинув руки, отразить атаку больных, которые все шли и шли, осаждали квартиру. Ей казалось, это люди иной породы. Безобразные и требовательные. Требовательные и нетерпеливые. Чуждый мир, который она не понимала и поэтому ненавидела.
Как-то вечером она сидела рядом с мужем.
— О чем ты думаешь? — спросил он.
— Отведи меня туда.
Ей хотелось вести борьбу в открытую. Хотелось знать, почему ей не позволено переступать порог таинственной комнаты, но Житваи молчал. Потом стал прохаживаться из угла в угол.
— Ты такая счастливая. Ведь ты никогда не болела, — сказал он только.
Так прошли весна и лето. Осенью их пригласили на праздник по случаю сбора винограда. Молодая женщина танцевала на открытом воздухе, вспотела и сильно простудилась.
Сначала болезнь казалась несерьезной. Но жар все не спадал. Миловидное ее личико было измучено, горело, она металась в белых подушках. Муж безмолвно сидел у изголовья. Сначала днем. А потом и ночью. Он отворил двери всех комнат, приемной тоже, вся квартира превратилась в лазарет. Доктор перестал принимать больных.
— Почему молчит звонок? — спросила больная как-то днем, сев в постели и напряженно прислушиваясь. — Почему ты не идешь к ним?
— К кому?
— К ним… — сказала она и слабо улыбнулась.
Через месяц ей разрешили вставать. Она исхудала и побледнела. Поглядев в зеркало, она с трудом узнала себя. Перед ней была совсем другая женщина.
— Никогда не была я такой красивой, — прошептала она.
