Время после полудня прошло в нервной суете. Едва Пирошка успела пообедать, как бонна потащила ее в маленькую комнату и несколько раз окунула ей голову в горячую воду. Вода обожгла ее, а мыльная пена шаловливо щипала глаза; она долго моргала, пока снова смогла видеть. И еще она запомнила, как на полу в золотые лужицы стекался солнечный свет. Затем ее подвели к зеркалу. Бонна взяла мамин белый гребень из слоновой кости и принялась расчесывать ее мокрые прядки. Это было очень больно. Наконец все было готово, они сели в экипаж и около половины четвертого отправились к бабушке на именины.
На улицы опустились шоколадные сумерки. Прижав личико к стеклу экипажа, Пирошка провожала беспокойным взглядом мелькавшие мимо дома. Уши ее пылали от волнения: два крохотных огонька в темной карете. Ей хотелось плакать, но она боялась, что мама рассердится, а маму было жалко. Чтобы не огорчать ее, она только барабанила пальцами по окошку и тяжело вздыхала.
Когда они приехали, уже зажигали лампы. Вечер был холодный, сумрачный, стемнело рано. Пирошка шмыгнула вверх по лестнице и распахнула громадную застекленную дверь. Вообще у бабушки все было из стекла. В одно мгновенье Пирошка оглядела коридор — заставленный вынесенной из комнат мебелью, он вызывал ощущение праздничной суеты, затем долго рассматривала стол: рыбу под майонезом, паштет из раков, торты и сыр под стеклянным колпаком, пузатую красную бутылку с ромом, а рядом — синюю сахарницу, которая обычно стояла на буфете возле подсвечников. От этого ей стало как-то беспокойно. Но так бывало всегда в день Аурелии — второго декабря — на бабушкиных именинах. В этот день на фарфоровых блюдах лежали желтые бисквиты с миндалем и орехами, стеклянным блеском отсвечивали рубиново-красные или нежно-розовые ломти мармелада из айвы, марципаны и кексы. Комнаты были сильно натоплены, душный воздух подслащался благовонием розовых лепестков, которые на раскаленном железном совочке проносила по комнатам прислуга. Попискивала в маленькой клетке разморенная жарой канарейка, шерсть на чучеле белки, стоявшем на верху этажерки, казалось, вот-вот охватит огнем. Горели все свечи и лампы, даже гигантская керосиновая лампа, висевшая над обеденным столом, которую зажигали лишь в подобных торжественных случаях. Родственники проверяли ее заранее, за несколько дней до торжества — не откажет ли в нужный момент, хотя мало разбирались в ее устройстве.
Пирошка как завороженная стояла в море света.
Затем она прошла в гостиную, где галдело множество дам, девиц и юношей. Пирошка остановилась посреди комнаты на красном ковре. Молодые люди вскакивали, целовали маме руку, но ее никто не замечал. Несколько минут, надув губы, она стояла в ожидании, наблюдая за всеми. Наконец ее заметила Туши, кузина.
— Как поживаешь, Пири? — спросила она, проходя мимо.
Пирошка хотела ответить, но не успела. Она была смущена и не понимала, зачем это люди спрашивают, если все равно не ждут ответа. Она так рассердилась, что у нее перехватило горло. Было обидно, что всем весело и без нее. Вот и маме не до нее сейчас. Барышни — Иби, Ики и Мари — сидят с двумя офицерами у чайного столика, а на нее не обращают внимания.
Бонна взяла Пирошку за руку.
— Allons, chérie[78]. — И усадила ее на зеленый диван.
Пирошка смотрела на барышень. Офицеры курили сигареты и ухаживали за ними, главным образом за Иби, которая обмахивалась веером и непрерывно хохотала. Светлоусый лейтенант говорил немного, но, едва он открывал рот, барышни покатывались со смеху. Вот он попросил у Иби веер и принялся им обмахиваться. Пирошка не спускала с него глаз.
— У вас красивый веер, — сказал лейтенант и скорчил гримасу.
Раздался взрыв смеха.
— Руди, — сказала одна из девиц, — из вас бы вышла прелестная девушка.
— Не правда ли? Мне это многие говорили.
И эти слова были встречены громким смехом. Лейтенант произнес их тоном человека, уверенного в успехе и убежденного в своем остроумии и неотразимости. Однако Пирошка ничего не поняла. Над чем тут смеяться? Лейтенант подбросил в воздух свой носовой платок, и девушки снова расхохотались. Пирошка наклонилась вперед, в головке ее теснились сумбурные мысли, и ей было стыдно, что она такая глупая. Замешательство ее росло. А гости все прибывали и прибывали. Сначала вошла бледная длинноносая дама с мужем — толстым, рыжебородым господином. Затем много-много барышень и еще больше молодых людей. Шум стоял такой, что никто не слышал друг друга. Играли на рояле, на скрипке, пели, свистели, кукарекали, визжали. А бледная маленькая девочка напряженно вглядывалась в гостей, тщетно ожидая, чтобы ее заметили.
Зашла она и в другую комнату. Понаблюдала там за пожилой дамой и старым господином, которые говорили по-немецки. Забившись в уголок дивана, она с глубоким презрением мерила их взглядом и думала про себя:
«Чудны́е эти взрослые! Совсем как дети. Важничают, представляются, будто понимают друг друга, а на самом деле ничегошеньки непонятно! Я же ведь не понимаю!»
